Годы заграничного ученичества и странствий - 60

И в своем поведении Вл[адимир] Соловьев страдал тем, что можно было назвать противоречием. Когда известный Любимов, сотрудник Каткова[1] и одно время редактор "Русского Вестника"[2], вызвал негодование своих товарищей-профессоров своими открытыми наветами на их неблагонадежность, наветами, сделанными перед комиссаром, присланным в Москву министром народного просвещения Толстым[3], собрать материал для похода против университета и тем содействовать задуманной отмене его либерального устава 1863 г., Вл[адимир] Соловьев не только не примкнул к тем, кто послал Любимову коллективное заявление, что отныне разрывают с ним всякие отношения, но, наоборот, при всяком удобном случае свидетельствовал о сохранении к нему прежних товарищеских чувств. Дело кончилось тем, что Серг[ея] Мих[айловича] Соловьева, не предупредивши, отставили не только от редакторства, но и от профессуры, а к Влад[имиру] Серг[еевичу] его товарищи стали относиться настолько холодно и недоверчиво, что он предпочел уйти из среды московских доцентов.

Но я не изменил к нему моих прежних приятельских чувств, вполне уверенный в том, что он поступает согласно со своей совестью. Он видел в поведении профессоров своего рода нравственное насилие и хотел протестовать против него своим поведением. Кто не имел случая сойтись с ним вне русских условий, тому трудно понять, как мог он оставаться одновременно близким человеком к Каткову и к Ив[ану] Серг[еевичу] Аксакову, и к Ф.М. Достоевскому, и рядом с этим быть любимцем Стасюлевича[4] и всего кружка "Вестника Европы". Я объясняю себе это тем, что для него терпимость к чужим мнениям была своего рода нравственным долгом. Когда Соловьев стал знакомиться с русской действительностью и писать на злобу дня, он оказался неожиданно для многих не то что либералом, а радикалом. Его "Идолы и идеалы" — один из лучших политических памфлетов, когда-либо вышедших на русском языке. И в религиозных вопросах он представлял своего рода "неразбериху".

Я слышал от патера Пирлинга[5], — известного иезуита и автора весьма ценного труда "Россия и папский престол", что Соловьев, не перешедши формально в католицизм, был его горячим сторонником и получил от папы Льва XIII[6] благословение. Но встретившись в Париже в одном обществе с Ренаном, он, на вопрос последнего: "Что даст миру Россия?" — ответил: "Она утвердит торжество православия".

Соловьев одно время был близок к Толстому и отнесся затем вполне враждебно к его религии без догматов. Толстой заплатил ему взаимностью. И после того, как Соловьев высказался в положительном смысле по вопросу о войне, Лев Николаевич в одной из своих книг обозвал его истинно злым человеком.

К Победоносцеву[7] Соловьев относился с полным отрицанием. Его друзья декламировали мне некоторые из его стихотворений, в которых он мешал с грязью всемогущего прокурора Святейшего Синода и упрекает его даже в присвоении литературной собственности г-жи Бахметевой[8], писательницы по религиозным вопросам и, кажется, переводчицы Библии на русский язык.