Записки неизвестной - 143

30 июля. Сюда приехал Тальберг со своею молодою женой и с Берио. Знаменитые артисты каждый вечер играли вместе. Погода в Эмсе стояла все лето несносная. Редко выдавались хорошие дни и ясные, теплые вечера. Как-то, редким случаем, была прекрасная лунная ночь; я отправилась с г-жей Шуазэль гулять и слушать Тальберга. Эти ночные прогулки в последствии повторялись несколько раз при мало-мальски сносной погоде. Как только подошли мы к дому Тальберга, раздался громкий аккорд, маэстро исполнял длинную фантазию, кажется своего сочинение. Хотя окна были закрыты, но все было слышно, мы сидели на скамейке в липовой аллее против дома. Пред нами была словно театральная декорация, освещенный дом, луна выглядывавшая из облаков, останавливавшиеся прохожие, группы слушателей стоявшие безмолвно, и очаровательные звуки раздававшиеся по всей окрестности, все это было как-то вне будничной жизни и уносило в мир фантазии. Когда же Тальберт начал играть вместе с Берио, то я пришла в неописанный восторг. Села на крыльцо дома Тальберга, чтобы не проронить ни одной ноты. К счастью, открыли окна, и все было слышно, как бы мы находились в самой зале. Не могу выразить, что я испытала, когда скрипка Берио слилась со звуками Тальберга в какую-то упоительную гармонию. К сожалению, Тальберт не долго прожил в Эмсе. С Одилоном Барро продолжала видеться беспрестанно. Раз ездили со всем его семейством в Кименау, но не скажу, чтобы было очень приятно. Гжа Барро престранная женщина; она как будто несколько помешана. Всегда ли она была такова или сделалась после несчастие, не знаю, но очевидно, что не легко и не сладостно жить с нею; тем не менее Одилон Барро обходится с нею так кротко, так нежно, не только с нею, но и с ее матерью, что нельзя не удивляться ему и не сознавать, что при всех его достоинствах он еще и необыкновенно добрый семьянин. но как тяжело должно быть его положение! В одной дочери он находил отраду и полное сочувствие; она была одарена необыкновенными способностями ума и качествами сердца. Сильно чувствовал Одилон Барро потерю свою. Раз как-то он решился говорить мне о своей дочери. Глаза его наполнились слезами, лицо выражало глубокое горе. "Она была для меня, прибавил он, не только нежною дочерью, но другом, товарищем. Она все понимала, всему сочувствовала, с увлечением следила за прениеми палаты депутатов, находилась в возбужденном состоянии когда я должен был говорить; ободряла и вдохновляла меня, разделяла все мои убеждение и стремление, поощряла меня писать историю парламента, которую я ей диктовал; теперь вероятно я ее никогда не кончу"'

В эту минуту я его еще более любила и более сочувствовала нежели когда он говорил о политике.