Записки неизвестной - 142

С тех пор как я с ним познакомилась, Эмс для меня преобразился или скорее он не существовал для меня более со своею скукой, несносными Немцами и не менее. несносными Русскими с их пошлою, однообразною жизнию. Я жила своею особенною. С наслаждением гуляла по утрам, потому, что встречала семейство Одилона Барро. После обеда мы также виделись. Они то приходили ко мне, то я бывала у них, и мы беспрестанно находились вместе. Когда я не была еще знакома с Одилоном Барро, но только следила за ним, то завидовала его племяннику, который по вечерам делал с ним дальние прогулки. Раз он предложил мне посетить вместе какие-то развалины замка. Мы сговорились ехать в пять часов. В этот день мы с Васильчиковыми и многими Русскими обедали в Hôtel d'Angleterre. Сюда приехали графиня Паскевич-Эриванская, княгиня Варшавская с дочерью и сыном. Мы с ними каждый день обедали вместе в Кургаузе. На этот раз условились обедать в три часа в Английской гостинице; с нами была также княгиня Салтыкова с маленьким сыном и противным гувернером Французом и княгиня Мурузи с сестрой. Изо всего этого общества самая симпатичная была Балашева, урожденная княжна Варшавская: у нее по крайней мере хорошая натура, в которой чрез аристократическую гниль иногда пробивалось, что-то русское, что-то теплое {Молодая женщина эта не долго наслаждалась благами мира сего, которые все были расточаемы для нее. Она приехала за границу с мужем, несколько нездоровым, и с двумя прелестными детьми, занемогла и умерла. Муж скоро последовал за ней, и в Россию возвратились менее нежели чрез год два гроба и двое малюток.}. Но наследник славного имени отца и огромного имение подаренного ему государем, молодой князь Варшавский не знал, как убить время, только и думал о балах и увеселениях. Он в Эмсе с ума сходил от скуки, старался устроить бал, да не было кавалеров. Маленькая Паскевич (в последствии княгиня Волконская) имела все приемы будущей львицы; казалось, она совсем забыла, что существует Россия и русский язык, но любила Петербург и Двор. Вот такое-то общество встречалось на каждом шагу за границей. В Hôtel d'Angleterre sa общим столом, кроме нас и некоторых Англичан, никого не обедало. Верно потому, что 3 часа для Эмса слишком поздний час. Здесь обедают в час. Мне так было стыдно за нас. Англичане, вероятно догадались, что мы Русские: речь часто касалась Петербурга и разных особ высшего круга, но кроме этого, ни о чем русском не было и помину, и все говорилось по-французски. Англичане, без сомнения, осудили нас и дали нам хороший урок. Они говорили довольно громко и все по-английски, и все только про Англию. Я с Балашевою беседовала по-русски, но за общим говором нас было не слышно. Была очень довольна когда кончился этот несносный обед, и я могла ехать с Одилоном Барро, который уже ожидал меня. Мы втроем, Одилон Барро, я и его племянник Фабр отправились в коляске по дороге к серебряному руднику. Развалины замка находятся на крутой горе, куда экипажи не взбираются и не проложено еще удобных дорожек для пешеходов. Подыматься было очень круто, но Одилон Барро с такою заботливостью меня поддерживал, так искусно выбирал, где лучше идти, что я не утомилась.

Я была очарована любезною разговорчивостью и предупредительным вниманием, которым окружал меня Одилон Барро. Беседа наша была необыкновенно оживлена, мы говорили об Англии, Ирландии, об Эспартеро, об О'Коннелле, которого он очень любит и от которого многого ожидает. Говорил о Тьере, о котором тогда все неблагосклонно отзывались. Он уверял меня, что хотя Тьер человек не высокий, но все-таки не так дурен, как о нем кричали. Как изменяется мнение о людях! Кто мог тогда предвидеть, что Тьер сделается великим человеком, спасителем отечества и президентом республики. Много говорили о Ламартине, о том, что тщеславие увлекает его в неимоверные издержки, что он бросает деньги, живет сверхсостояние, делает долги, теряет независимость и с тем вместе общее доверие, всегда во всех отношениях близко связанное с независимостью. Много расспрашивала о Лафайете. Бывало, в палате депутатов он производил на меня странное впечатление. Он всегда неуклонно был там на своем месте. Его желтое безжизненное лицо ничего не выражало. Он был неподвижен как труп или как мумие, которая на пиршествах Египтян напоминала, что все в мире есть прах и суета.... Одилон Барро говорил, что Лафайет принадлежал к числу тех людей, которые ниже положение дарованного им обстоятельствами; точно то же можно сказать об Эспартеро и многих других. Подобные люди или падают совсем, или кое-как, без достоинства, держатся на незаслуженных местах. Разговаривали и о литературе: о Викторе Гюго, о моем друге Кине, но более всего о России. Я так наслаждалась приятною беседой, что оставалась равнодушною к красоте природы. Мне приятно было, что вокруг нас было так тихо и уединенно. Вечер был чудный. До самого Эмса дошли мы пешком.