Записки неизвестной - 139

4 июля. В день рождение императрицы русские дамы пожертвовали несколько сот франков в здешний госпиталь. Часть этих денег смотритель госпиталя употребил на то, чтобы сделать угощение для бедных, причем как зрительницы присутствовали русские дамы. Конечно, хорошо жертвовать для бедных где бы то ни было, но прежде всего надобно крыть свою крышу, и лучше было бы если бы собранные деньги послали в Россию нашим погорельцам: они у нас не переводятся. Пожары у нас бывают беспрестанно; сгорел Орел и еще какой-то город. В этот день опять все Русские обедали в Кургаузе; Хитрово опять распоряжался. Вечером у нас были опять все Русские, и так как их в Эмсе довольно много, то вышел настоящий раут. Были, между прочим, и две львицы: московская, Солнцева, и петербургская, графиня Воронцова. Как соперницы, они косо смотрели друг на друга и всячески старались затмить одна другую. Надобно сознаться, что петербургская затмила московскую. У графини Воронцовой было столько блеска, остроумие, самоуверенности, находчивости, что Солнцева была совершенно уничтожена, безмолвствовала и Жеманилась. В приемах, в туалете этих львиц резко обозначились особенности двух городов: Москвичка казалась хорошенькою, свеженькою, слишком разряженною провинциалкой; жительница Петербурга была изящно, но просто одета, и хотя манеры ее были резки, но ничего не имели искусственного... Можно ли было предвидеть, чтоб эти обе дамы, красивые, блестящие, каждая в своем роде, наслаждающиеся всеми благами мира сего, так кончат: одна в больнице, а другая — еще грустнее.

Александра Ивановна вдруг собралась в Карлсбад повидаться с сестрой, г-жей Соллогуб, с княгиней Кочубей, с Рибопьерами и повеселить Лину, потому, что в Эмсе было скучно. По ее отъезде мы продолжали видеться с нашими соотечественниками. Однажды Марья Яковлевна Нарышкина (мать графини Воронцовой) пришла к нам звать нас faire une partie d'ânes с их обществом. Мы согласились и в пять часов присоединились на ослах к общей кавалькаде. Мы тянулись длинною вереницей; впереди на белом кони ехала графиня Воронцова, она была необыкновенно стройна и красива в костюме амазонки; к сожалению, ей не с кем было кокетничать: общество состояло большею частью из дам и пожилых, не интересных кавалеров. Графиня была не в духе и все муштровала своего маленького сына, ехавшего на осле. Достигнув какого-то павильона, zur schönen Aussicht, мы сошли с ослов и уселись в ротонде, чтобы наслаждаться прекрасным видом и участвовать в общем разговоре. Графиня изволила потешаться рассказывая самые скандалезные, самые неприличные истории о многих лицах высшего круга; она никого не щадила. Я сидела как на углях, зная как Александра Ивановна берегла дочерей своих это всяких неприличных разговоров и как ей будет неприятно, когда она узнает, что Катя слышала такие ужасы. Катя также была очень смущена, и мы были рады когда вырвались из этого общества. Оставшись одни, мы разразились негодованием по поводу выходки графини Воронцовой. Катя находилась в таком возбужденном состоянии, что даже заплакала и сказала: "И вот общество, в котором мне суждено жить"! Графиня не щадила ни супружеских связей, ни чести девушки, она клеймила всех, кто ни попадался ей на язык...