Записки неизвестной - 129

3 июня. Была на последней лекции Кине с графами Фредро, очень замечательными молодыми людьми. Мать их Русская (кажется урожденная Лунина) сделалась католичкой, и ее дети, разумеется, также католики. У них нет ни состояние, ни родины, и живут они кое-как, прибегая к покровительству великих мира сего. Грустное положение! У старшого необыкновенное дарование к живописи. Он рисует портреты, пейзажи, карикатуры, все, что угодно. Меньшой, воспитанник иезуитов, необыкновенно умен и учен. Я читала в рукописи его сочинение, составленное из отдельных мыслей, и удивилась зрелости и глубине его ума. Трудно поверить, чтоб это было написано 17летним юношей.

Кине продолжал говорить об иезуитах, разоблачал их характер и действие без злобы, но с силой убеждение и красноречие (младшему Фредро не очень приятно было это слушать); говорил, что они распространяют печальное одиночество, лишают человека семьи и отечества; выразил, что для достижение высокой, всеобъемлющей любви к человечеству надобно, прежде всего, исполнить долг семьянина и гражданина; коснулся своих убеждений, просил, чтоб ученики его дали обет действовать в духе которым теперь проникнуты, с убеждением которое с ним вполне разделяют. "Многие из вас, продолжал он, скоро вступят на поприще гражданской жизни, многим предстоит обширный круг деятельности; вы приготовились к нему учением и размышлением, для вас открыт был храм наук, вам стоило только прийти и черпать сокровище сведений. но как много таких которые не в состоянии пользоваться благами Просвещения, которых способности погибают неразвитыми — и, вам-то, более счастливым, предстоит святая обязанность распространять Просвещения, насаждать семена науки для тех кто жаждут ее." В заключение он сказал несколько слов о себе. "Меня упрекают, что я не христианин, требуют, чтоб я прямо сказал какой религии должен, по моему мнению, ожидать мир? Да, я не имею религии Екатерины Медичи, Лудовика XI, Ксавье де-Местра, даже Талейрана, но я имею религию Декарта, Генриха IV, Летелье... Не новую религию хочу я проповедывать, но, напротив, я верую, что учение Христа воссияет новым светом и новыми делами любви и добра". Я была так взволнована всем, что слышала и общим восторгом выражавшимся оглушительными рукоплесканиями, что чуть не заплакала. "Vous êtes une heureuse mère", сказала я матери Кине, которая сидела возле меня; старушка попросила меня пойти с ней в профессорскую комнату; мне приятно было пожать руку ее сына. Его окружали несколько дам и друзей и г. Мишле, с которым я также познакомилась. В четверг все семейство Кине провело у вас вечер; старуха-мать немного болтлива, молодая Кине кроткая, милая женщина, о нем самом говорить нечего: он совершенно таков каким его представляешь себе слушая его лекции. Он такое приятное произвел на меня впечатление, что я его целую ночь видела во сне. Знакомство с Кине доказало мне, что я не совсем еще лишилась способности чувствовать, и это порадовало меня. Есть люди, с которыми вдруг горячо сближаешься, и это именно есть душевная симпатия. Мишле был также у меня; к этому я не имею особенного влечение, но сознаю, что он человек замечательный. Разговор его блещет мыслями, и он высказывает много нового и своеобразного. Провела целый вечер в семействе Кине. Жалею очень, что только под конец моего пребывание в Париж я сблизилась с людьми, которых общество приносит мне величайшее наслаждение и которых я душевно полюбила. Кине говорил обо мне Мицкевичу и просил его написать мне, что-нибудь в альбом; я была очень рада, что приобрела несколько строк знаменитого поэта, да притом Славянина. У Мицкевича довольно большое семейство, и он очень беден; жена его, урожденная Симоновская, очень была хороша собой, но к несчастью, несколько лет находилась в помешательстве, даже впадала в бешенство. Ее излечил Поляк Товянский, который в последствии сделался каким-то пророком, проповедывал какое-то новое верование, доказывал переселение душ и тому подобное. Мицкевич сам, говорят, предался этим заблуждением, бредням и впал в какой-то странный мистицизм. Я познакомилась на курсах Мицкевича с одною Полькой, которая живет у него, посвятила себя воспитанию его детей и хотя сама бедна, но не получает никакой платы. Она восторженно предана Мицкевичу, и мне приятно было говорить о нем каждый раз как я с ней встречалась. Она просила меня доставить посылку в Россию, дала еще одно поручение и очень была довольна, что я взялась все исполнить. Последнее время пребывание нашего в Париже было несносно от суеты, укладыванья, покупок, отправки вещей в Любек. Но за то выдался один прекрасный день. Александра Ивановна с Линой отправились в Фонтенебло, Алексей Васильевич целый день провел у графа и графини Гудович, где в первый раз после болезни обедала их дочь, княгиня Трубецкая. Мы с Катей остались одни хозяйками. Поутру я отправилась на лекцию Мицкевича, на которой быть мы сговорились с Кине. Мицкевич читал о польской философии, о Куликовском и еще о каком-то польском писателе. После лекции Кине познакомил меня с Мицкевичем, которому еще прежде говорили обо мне Кине и воспитательница это детей. Он знавал моего покойного мужа и многих из литераторов нам знакомых; все это заранее сблизило нас, и мы встретились как единоплеменники и как друзья. Из Collège de France с Мицкевичем и Кине втроем отправились пешком до Pont des arts. Мицкевич много расспрашивал о нашей литературе, Кине слушал с любопытством и хотел идти с нами еще далее, но я устала, взяла ситадину и предложила Мицкевичу довезти его до дому; он жил. на краю света. К моему величайшему удовольствию, он охотно согласился; оставшись вдвоем, мы начали говорить по-русски. У Мицкевича во всем виде была восторженность, в разговорах, в движениях... Я не встречала лица более выразительного; казалось, вся душа поэта с ее грустью, восторгом и мечтами была изображена на нем. Стоило взглянуть на него, чтобы прочесть всю его внутреннюю жизнь. Я заметила в нем фанатическую религиозность, тоску о потерянной родине, но никакой неприязни к России. Напротив, он по-видимому, любил народ наш, предвещал ему славную будущность и мечтал о славянском соединении. Со мной Мицкевич был чрезвычайно любезен, рассуждал о сочувствии душ и наговорил мне много лестного. За эту сердечность я обязана сходству с одною особой, которую Мицкевич любил в молодости еще до супружества и к которой до сих пор сохранил дружбу. Мне говорила еще прежде об этом сходстве гувернантка Полька, которая знавала предмет любви Мицкевича. Он подтвердил мне еще раз как поразило его это сходство и как он желал бы иметь мой портрет. Я находила, что это слишком лестно для меня. Когда доехали мы до квартиры Мицкевича, он просил меня зайти к нему. Жены его не было дома. Мне приятно было взглянуть на его детей, на его обстановку. Все это было печально и бедно. Мы расстались с Мицкевичем как искренние друзья. Я вовсе не расточительна на излияние, и хотя многое было на сердце, а могла только сказать, крепко пожав ему руку: "Да хранит вас Господь Бог"! Минутное сближение с Мицкевичем останется теплым лучом в моей жизни...

Много и часто думала я потом о Мицкевиче, и мне всегда становилось грустно, когда я вспоминала о том, как он был несчастлив. Я не могла равнодушно представить его себе таким каким я его видела: бледным, с мученическим лицом, в смятой шляпе, в черных изорванных перчатках. Несчастие и бедность, какое тяжелое сочетание!

В этот же день у нас обедали г. и г-жа Кине и пробыли до 12 часов вечера. Кине был разговорчивее и оживленнее обыкновенного. Он не забрасывал словами, как это часто делают Французы, не пускал пыли в глаза, но ум и проницательность проявлялись в каждом его суждении, в каждой его мысли. Он с большим сочувствием расспрашивал о России, ему очень нравились сердечные название: батюшка, матушка, кормилец и проч., с которыми обращаются у нас не к одним только родственникам, но и к посторонним; особливо ему понравилось нежное прозвище нашей древней столицы матушка-Москва, он его несколько раз повторял. Эдгард Кине был вовсе не похож на Француза, в нем было, что-то сердечное, напоминающее моего мужа, и потому-то он мне так правился. Только в отношении меня он оказывался несколько Французом, говорил мне слишком много любезностей, повторял несколько раз, что он благодарен иезуитам за то, что лекции о них доставили ему мое знакомство, но не перестанет скорбеть о том, что на такое короткое время...

Мы еще на несколько дней отложили отъезд наш. Укладыванье все продолжалось. Опять была у жены Кине, опять он и она провели несколько часов у нас. Мы расстались очень нежно; Кине просил меня писать к ним. Мне было грустно расстаться с ними, особливо с ним. "Vous serez toujours vrai, n'est-ce pas"? сказала я Эдгару Кине прощаясь с ним. "Oui, vous pouvez être sûr que je ne changerai jamais mes convictions". К сожалению, люди часто меняются, а потому меняются и чувства к ним. Дружба без уважение существовать не может, а я желала бы всегда уважать Кине. Он написал мне в альбом следующие слова:

Depuis quelque temps Vhomme а été si souvent trompé par l'homme qu'il ne faut pas s'étonner s'il ne veut plus se passionner que pour Dieu (еслиб это так было!). Paris, 8 juillet 1843.

E. Quinet.