Записки неизвестной - 128

——-

10 мая 1843. Была с Миклашевским в Атенее, который не, что иное как бывший лицей, основанный в 1768 году обществом литераторов и существовавший даже при ужасах революции. В нем Лагарп читал свой курс литературы, в нем говорили Легуве и Шенье. Потом Атеней пришел в упадок; старались его восстановить, в нем опять начали говорить литераторы приобретшие потом известность. После этого минутного оживление Атеней снова начал чахнуть. В последние годы, маркиз Кастелан, большой любитель драматического искусства, которому надоело заниматься театральными представлениями, дававшимися в его доме, принялся за Атеней. Теперь в нем бывают каждый понедельник многолюдные собрание, рассуждают на заданные темы, читаются небольшие сочинения, председает маркиз Кастелан (не тот которого мы знали в Ницце, вероятно его родственник). В небольшой, низкой комнате устроена трибуна для ораторов и чрезвычайно часто поставлены стулья для посетителей: сидели так тесно, что едва можно было повернуться. Заседание открылось чтением небольшого сочинение Казимира Бонжура об учтивости. Бонжур известный, говорят, писатель, но сознаюсь, я даже имя его слышала в первый раз. Сочиненьице его было довольно мило. За тем последовало рассуждение об улучшении состояние бедного класса — предмет большой важности, требующий многостороннего обсуждение и глубокого исследование, но то, что мы слышали превосходит всякое вероятие своею пошлостью и нелепостью. Сначала вошел на кафедру какой-то г. Озиас, молодой человек, чрезвычайно восторженный; он говорил с большою самоуверенностью, не запинаясь, не останавливаясь, но то, что он говорил невообразимо. Во-первых, он очень неблагосклонно отзывался о христианстве, которое, по его мнению, увеличило физическую нищету человечества предписав пост и лишение. Он разделил нищету на физическую, умственную, нравственную. Для облегчение первой он советовал не отягощать трудом рабочий класс и давать отдых 5—6 часов в день. Много же успел бы наработать труженик! И занимать их гимнастикой. Для второй, то есть умственной, предложил всеобщее распространение курса учения(!). Для третьей советовал смягчать нравы зрелищем красот природы, созерцанием изящного (например, в деревнях и даже иных городах!), для чего советовал мастерские и фабрики строить с изяществом и в местах красивых (?!), приводя беспрестанно в пример древних, забывая, что не везде есть небо Греции и красоты юга, и ставил Платона и Ликурга едва ли не выше Иисуса Христа. Вся аудитория хохотала, а оратор не конфузился и с бесстыдством свойственным только Французам находил вероятно, что его одобряют, потому, что благодарил за лестный прием. Другой оратор также говорил в роде первого, кажется, хвастался своим неверием, дерзко утверждал, что христианство не многое сделало для человечества, что книгопечатание принесло ему более пользы. Такие-то абсурды позволяют говорить публично в христианском государстве и не забрасывают оратора печеными яблоками!... Некоторые говорили, однако, и в духе христианства, как например Брукер, известный под именем Мишель Ремона. Но и дух христианства не внушил им ничего убедительного и утешительного. Изо всех этих долгих разглагольствий я не почерпнула ни одной новой мысли, ни одного дельного довода. Говорить долго и даже красноречиво и ничего не сказать могут только Французы. Хорошее понятие могут дать заседание Атенее о прославляемом просвещении Франции. Филарет Шаль, на другой день проведший у нас вечер, сказал мне, что теперь в Атенее говорят по большей части такие ораторы, у которых нет сапог. Впрочем, там участвуют и известные писатели, бывает множество посетителей...

В середу была на лекции у Кине, который, по обыкновению, читал превосходно. Познакомилась с ним самим, два часа беседовала и была от него в восхищении. Какой независимый ум! как он расспрашивал о России, как интересовался ею! Жалела, что так поздно с ним познакомилась. Он принадлежит к числу тех людей, к которым чувствуешь необыкновенное влечение и с которыми хотелось бы сблизиться.

Наши больные вышли уже из карантина, и знакомые соотечественники начали посещать нас, а до сих пор от нас удалялись как от зачумленных. Будто корь такая опасная болезнь! Но светские люди так боятся всяких недугов физических и потрясений моральных, что стараются всеми силами не быть причастными ни к каким человеческим немощам. На днях мы обедали у княгини Трубецкой (урожденной Гудович); она умная женщина, способная на хорошие порывы и увлечение, но чрезвычайно избалованная. Если бы набросить характеристики некоторых русских, находившихся в Париже, то вышел бы странный и грустный нравоописательный очерк. Князь Трубецкой, впрочем, очень добрый и религиозный человек; когда его жена была отчаянно больна, он по нескольку часов стоял на коленах и пламенно молился. У себя за обедом он много говорил об освобождении крестьян и торжественно объявил, что по возвращении в Россию он будет заботиться о том, как бы скорее освободить своих.