Долгое будущее - 454

ТО, О ЧЕМ Я НИКОГДА НИКОМУ НЕ РАССКАЗЫВАЮ

Июль 1956 года. Москва

11 сентября 1948 года меня увозили в неизвестном направлении из Лефортовской тюрьмы после года тюремного заключения, из которых шесть месяцев я просидела в одиночке. В два приема — по три месяца каждый.

В день осенний — сияющий, прекрасный, именно такой, какие я всегда любила, нас — меня и двадцать пять мужчин — везли в «черном вороне» до вокзала (по-моему, Ярославского). Меня посадили в машину сзади, отдельно, в мучительно узкую, темную как ночь кабину, но на полпути конвойный отомкнул дверь и приоткрыл ее — через щель я увидела обожаемые мои московские улицы, залитые солнцем, такие веселые, такие оживленные!

Помню, во мне шевельнулась почти радость. Лучше куда угодно, но больше не тюрьма! По сравнению с Лефортовской — тюрьма МГБ на Лубянке была тихой пристанью, с кроватями, а не нарами, с паркетом, а не каменным полом, как во второе мое сидение в Лефортове в одиночке на нижнем этаже. Там было тяжко... Мрачно. Полутемно всегда, а главное — в одиночке, где ты ничем не занят, книги прочитаны, перечитаны, выучены наизусть, время физически ощутимо, как тяжелейшая тяжесть, давит, душит, наваливаясь на плечи. Думаешь, Господи, хоть что-то делать! Камни ворочать и то легче. Я исхитрилась, как-то в супе выловила рыбью кость, оторвала кусок простыни и повытаскивала синие нитки из каймы мохнатого полотенца. Стала вышивать. У меня еще есть где-то платочек носовой, их сделала я штук шесть, но после раздарила на Кировской пересылке.

Конвойные, вернее надзиратели, не мучили меня больше в тюрьме последнее время. Собственно, меня мучил лишь один: довольно молодой, с мерзким лицом психически больного изверга. Он часами смотрел на меня в глазок, часто отпирал дверь и входил в камеру, а в коридоре гнусно за дверью ругался. Особенно любил он смотреть, когда я садилась на стульчак, который стоял в углу, удобный, спускалась вода. Он мог меня видеть и следить за каждым движением. После одной особенно неприличной его выходки я сказала об этом следователю Полянскому, который сам ругался в тысячу раз хуже. Больше этого мерзавца-надзира!еля я не видела, он исчез. Л один солдатик, добрая душа, часто давал мне ножницы и иголку с нитками, под любым предлогом. А ведь это было таким развлечением! Я просилась и к докторам и к зубному врачу — меня водили к ним и после выдавали лекарства — это тоже было развлечением. Л уже когда приносили книги — вот была радость! И еще передачи, но всего этого у меня так долго не было... Я только потом узнала, что мне много месяцев не разрешали ни книги, ни передачи... Есть хотелось ужасно... Особенно сахар. Я не могла удержаться: утром два своих кусочка съедала разом с чаем. А хлеб — «пайку» — делила (ниткой резала) на кусочки и ела постепенно, а потом все крошки до единой. Кормили каждый день тем же самым: суп и каша со скудным постным маслом, и чай. В Лефортове в одиночке было вкуснее, чем на Лубянке. Иногда (особенно после допросов, если пропускала обед) надзиратели давали прибавку — ох, как благодарна я бывала. Сами предлагали и накладывали помногу и масла лили побольше. Я в этом чувствовала, что они меня жалеют... На прогулку водили на двадцать минут — я ни разу не пропустила. На нижнем этаже было очень страшно из-за криков — откуда-то. Однажды страшно кричала, как от боли, какая-то женщина. Били ее... За моей камерой была еще камера, а потом за углом вниз по коридору мимо трех карцеров меня водили в баню. И вот раз в карцере кричал мужчина, умолял выпустить. Днем часто кричал сумасшедший немец, кричал по-немецки, дико, исступленно. Изредка глухо доносились чьи-то вопли, рыдания, перемежаясь с музыкой! Наверно, там нарочно ставили грамзаписи, чтобы заглушить крики... По ночам следователи так ругались и орали на допросах, что это тоже доносилось, их кабинеты были через двор напротив. А когда я в первый раз сидела наверху, на четвертом этаже, там было гораздо лучше, спокойнее как-то и пол был не холодный, каменный, а паркетный. А книги мне тогда давали чаще. А главное, разве можно было сравнить допросы капитана Пантелеева с допросами подполковника Полянского?! Но об этом я сегодня не могу, не хочу вспоминать... Сегодня о том, как меня увозили из тюрьмы. За неделю до этого меня вдруг перевели в камеру на втором этаже, где сидели еще две женщины: старушка и молоденькая девушка. Старушка говорила только о своей дочери Фриде. Она совсем не понимала и не знала, за что ее арестовали. А молоденькая рассказала, что за ней ухаживал абиссинский принц, негр, он влюбился, сделал ей предложение, но она отказала, ее родители потребовали, чтобы она перестала с ним встречаться, но ей нравилось бывать с ним в театре и особенно танцевать с ним, ибо он был замечательно красив, хоть и черен.

В Абиссинию ей не хотелось, и замуж она собиралась за русского. Она училась в Институте иностранных языков на английском факультете. Вдруг ее арестовали, и она просидела на Лубянке пять месяцев. Нас вместе в тот день вызвали из камеры, повели вниз в «бокс», а потом по одной стали вызывать в соседний кабинет. Первая вернулась старушка, вся помертвевшая.

— Десять лет! — выговорила она, ломая руки.

Вызвали меня. Человек с каменным лицом — меня удивило, что у него лицо совсем неподвижное, вот как в книгах пишут, а он был молодой, в штатском — прочитал мне что-то по бумажке.

— Простите, я не понимаю. Пожалуйста, прочитайте еще раз, — сказала я. Я действительно ничего не поняла, там были какие-то странные слова.

Он прочитал слова:

— ...восемь лет в исправительно-трудовых лагерях за антисоветскую агитацию. По приговору ОСО.

— За агитацию?! — переспросила я.

Он кивнул. Я сказала задумчиво:

— Какая грустная у вас работа...

Он молча взглянул на меня. Лицо его было неподвижное, невеселое.

— Вы поняли, что я прочитал вам? — спросил он, помолчав.

Я сказала:

— Восемь лет... это мне восемь лет в... как называется?

— Исправительно-трудовых лагерях, — отозвался он.

Я молчала. Он снова поглядел на меня, закаменевший, невеселый. Как будто был за тысячу земель. Конвойный отвел меня обратно в бокс. Я ничего не чувствовала. Перед этим мне приснился сон, и я рассказала его своим сокамерницам. Я видела людей за столом, они спорили: восемь или пять. И думала, что мне дадут пять лет.

Последней из кабинета вернулась молоденькая, она гневно плакала и возмущалась:

— Два года вольной ссылки на Колыму!! Но ведь я больная, я туберкулезная! Это безобразие! За что?

Тут я навзрыд заплакала, застонала, поняла... Но еще больше, чем себя, мне жаль было несчастную старуху... Мне легче было бы, если бы я была одна несчастна... И часто потом я вспоминала это ощущение, это страдание от того, что кругом такое бесконечное нестерпимое количество человеческого горя! Особенно когда лет пять спустя начали давать двадцать лет каторги за уход или побег из вольной ссылки. Двадцать лет каторжных работ только за это... И на пересылку, где я жила тогда, стали привозить женщин, старых и молодых, раздавленных, убитых горем... Двадцать лет разлуки с детьми, мужьями, с семьей...

Когда мы вернулись в камеру, нам стало легче, мы плакали, утешали друг друга как могли, говорили, что это «так», потом снизят срок, простят, освободят, вернут!