Долгое будущее - 400

10 июня

Цаплин кричит в телефон:

— Я стою перед гибелью. Пусть ко мне придут и пусть скажут: бездельник я или я заслужил. Они мне говорят: «Если хочешь — устраивай выставку». А я им говорю: «А вы хотите?» И они все молчат. Почему меня Александров — министр культуры — не принял? Не желаю в санаторий. Меня надо творчески наладить. Я привык к труду — это моя стихия. Удовольствия, роскошь — это для меня чепуха. Меркулов, Мухина — все они были у меня и молчат. Я считаю это позором с их стороны. Я забыт, мой труд заброшен. Никто обо мне строчки не написал! Скульптуры мои никому не нужны. А я их на родину вез, там не продавал даже за огромные деньги. Там обо мне писали: «Гений!», а здесь я никто... Если б те, кого слушают, сказали: «Это ценный и талантливый мастер» или «Это барахло» — а все молчат. Я одиннадцать лет все жду. Почему ко мне такое отношение? Я ставлю вопрос о творческом использовании меня! — Он долго кричал. Потом бросил телефон. — Александров негодяй! Прохвост! — Рыдает сейчас.

Боже, как жаль его. Он начал последнее время многие свои скульптуры переделывать и... портить.

Алена сказала:

— Мама, уедем скорее, или я убегу! И я не хочу сюда возвращаться! Бедный папа! Раньше он никогда не ругался... А в Барнауле, когда я украла у него сахару, он потом бил меня полотенцем. А потом я украла еще больше сахару, и он сказал, что повесит меня, взял ремень и бил меня пряжкой, а я лежала скрюченная; потом как-то вырвалась во двор и там орала, а он выбежал, белый весь, и тихо мне: «Алена, ведь ты меня позоришь!» И потом я заболела, ухо болело, и, наверное, было сорок градусов, а он доктора боялся звать. Так и не позвал. И ты, слава Богу, за мной приехала. Он говорил: «Ради Бога, не говори матери», — и страшно плакал. И мне так ужасно жаль его было. Мама, я хочу остаться у бабушки с дедушкой — с тобой. Я там буду учиться!

У меня сердце разрывается. Но я виду не показываю. Спокойно слушала ее, что-то объясняла, что-то украшала, а она плакала тяжелыми слезами. Бедный Цаплин! Вот кому не следовало, нельзя было возвращаться сюда! Там, в Англии, во Франции, его ценили. А ведь здесь он действительно никому не нужен. Нашему Вождю с его присными нужна Власть, и к черту Искусство!

Днем я была у Лили Брик. На ней было все синее, на маленьких ножках изумительные туфельки из Парижа; умная она, и то, что она не врет себе! — я ценю и люблю. Мы поехали с ней на Новодевичье кладбище к Осипу Максимычу. День золотой, с ветерком, там тенисто и зелено, и трогательные анютины глазки на могилах. И еще цветы и цветы. Могилы на каждом шагу, тесно. В длинной стене с урнами стоит и урна «О. М. Брик». Я вспомнила его с сожалением, что знала его мало и издали. Мы побыли недолго. Лиля вытерла листья примулы, стенку.