Долгое будущее - 179

29 июля

В «певческом» плане все складывается хорошо — Софья Осиповна Давыдова здесь и сама предложила мне аккомпанировать на просмотре в филармонии. С ней можно плыть как по тихому синему морю. Оказывается, то, что Соллертинский меня включил в свои лектории как исполнительницу, имеет большое значение морального веса. Все уже об этом знают. А то, что Давыдова сама предложила аккомпанировать, — это тоже немалая гирька на этих весах. Про Зою Петровну Лодий последняя новость: ее видели в Ленинграде в июле — она в консерватории спорила с Оссинским о том, что певица Вырланд неправильно трактует Шуберта. То, что Зоя об этом может думать в вымершем и умирающем Ленинграде, значит, что она не только жива, но осталась сама собой. Зоя — эта маленькая горбунья, которая всю жизнь прожила так удобно и мягко (в материальном смысле). Зоя — которая неделями от невыносимой боли в спине лежала неподвижно, и это случалось почти ежегодно, Зоя, которая сказала мне однажды о своем доме: «В храме должно быть тихо!» Талантливая, затейливая, хитрая, беспощадно строгая и великодушная Зоя. Она выдержала год жизни войны в Ленинграде. Это поймет только тот, кто сам был в Ленинграде в ту пору. Я вижу этот страшный Ленинград так, будто я сама прожила в нем всю зиму.

Зоя жива, конечно, только благодаря Тамаре Салтыковой. Тамара говорила, что, когда Зоя перестанет петь, Тамара перестанет играть. Тамара при мне приносила Зое подарки: изысканнейший хрустальный туалет восемнадцатого века, редчайшие ноты, старинные кружева и цветы. Тамара вела хозяйство. Тамара отвергала или одобряла учеников и людей вообще. На каждом шагу Тамара давала всем чувствовать, что Зоя — священная личность, неоспоримая Королева. Тамара оставила для Зои Петровны семью, мужа. Она дышала Зоей. Ядовитая на язык, фантазерка и чудачка, прекрасный музыкант и делец. Замечательная пианистка, тонкий аккомпаниатор. Сергей Александрович, профессор Андрианов — муж Зои, — был старше Зои на тридцать лет. Профессор истории и литературы, редактор либеральных газет до революции, когда-то был очень богат. Всего себя, свою эрудицию, все свои чувства он посвятил Зое. А Зоя умела быть другом. Она умела биться за того, в кого верила. И было в Зое такое, за что вот эти двое так незыблемо ее любили. В концертах Зоя (а я слушала ее уже на самом ее закате) пела так: первые две-три — неинтересно, потом все лучше и лучше. А во втором отделении — две-три вещи к концу — бесподобно! Нельзя лучше!

Голос у нее был порой неприятный. Доливо говорил: «Зоя воет». Пусть. Но «Шарф голубой» и «Песню Офелии» я не забуду никогда. В ее исполнении была отреченность от всего «земного» и переключение полностью в четвертое измерение — в музыку. Зоя мне говорила, бывало, с некоторой досадой: «Татьяна, вы поете от женского обаяния, а надо петь от мозга. Я всегда пою от мозга». Да, но у нее это было вместе и от ума, и от большого сердца. Зоя подчас не была доброй, но была великодушной; она делала мне иногда очень больно, но в нужные минуты была активным, понастоящему преданным другом.

Я помню, как Зоя позвала режиссера Акимова слушать меня. Боже, как я робела. Как страшно было мне петь в ее огромной комнате, устланной коврами (от которых «вянул» звук моего и без того небольшого голоса), — Акимов сидел со строгим лицом. Под конец лицо подобрело. Он мне не нравился. В нем (как и в Образцове) я отчего-то чувствовала слепое, «провинциальное» преклонение перед заграницей. Я почувствовала это, когда мы с ним говорили об американском театре. Чудаки... Все подлинное прекрасно. При чем тут Америка? В общем, я тогда Акимову не очень-то понравилась, и я уверена, что он быстро позабыл мои песни, а потому и не помог ни в чем, хоть и обещал это Зое Петровне. Милая, никогда не забуду ее!