13 октября.
Красноярск, Тимирязева, 43, кв.55. Письмо молодого рабочего Сибирска Владимира Цурикова (около 25 лет)
Цуриков однажды приезжал в Москву, нашел меня через справочное бюро, искал адрес Сахарова. У него конфликт с администрацией предприятия, на котором он работает. Очевидно, на почве его религиозности. Жаловался на травлю. В письме от 7 октября пишет:
«Сижу, обложенный повестками из психдиспансера… Мне приходится скрываться. Я посылал мать несколько раз в психдиспансер узнать, что им надо. Они ей говорят, что это связано с тем, что я ношу длинные волосы. Мать обещает им, что меня острижет, но они настаивают, чтобы я к ним явился. Я чувствую, что это связано совсем не с проблемой длинных волос».
В письмо вложена стандартная повестка из психдиспансера от 16.8.77, подписанная врачом Базариновым. Приписка: «Явка обязательна!» Очевидно, налицо еще одна типичная для провинции попытка расправы с помощью психиатрии. Написал Володе, попросил подробнее изложить суть конфликта.
Западные радиостанции вечером 12 октября передали письмо Георгия СП СССР. Но как передали: жалкий лепет стандартного пересказа. Убил всё. И неповторимый стиль Г.В. и драма его личная и профессиональная превращены в окрошку, безвкусную и безвредную. Все более ненавижу эту серую крысиную армию «журналистов», которую кормит свободный мир своими серыми испражнениями. Чувствую, что Георгий разочарован. Для него это один из самых, если не самый важный факт его жизни. В ответ — молчание России и невнятное карканье Запада.
В 3 часа сегодня нас с Ли принял в гор. ОВИРе зам. нач. Зотов. Толстая рожа его лоснилась явным удовольствием, когда я рассказывал о нашей нищете, о проданных книгах и мебели. Он даже не скрывал улыбки. Когда же я заговорил о тех путях, которыми я намерен избавить семью от нищеты, он несколько насторожился. Иметь к 60-летию Октября корреспондента «Граней» ему не хотелось. Да и скандала по поводу создания в стране комитета для материальной поддержки писателя Поповского, доведённого до нищеты советскими властями, ему тоже не улыбалось. Он, впрочем, назвал все эти проекты уголовными преступлениями, хотя и добавил, что не готов обсуждать эту новую ситуацию. Наше же дело, по его мнению, зависит только от того, что родители Лили и отец Ляли не дали дочерям соответствующего разрешения. Я сразу понял, что ветер переменился: они сегодня не хотят меня выпускать, минуя формальности, хотя в июне и даже в августе он, тот же Зотов, похохатывая, кричал, что справки эти — совсем не важны, а позднее нам говорили, что получение этих справок Зотов берет на себя. Итак, положение изменилось. Моя прежняя методика не работает сегодня. Нужна новая. Обдумаем. Но денег нет действительно и как жить дальше действительно проблема проблем. Ляля собирается работать, Ляля тоже. Мне тоже следует придумать себе какой-то источник существования до тех пор, пока на нас не обвалится шквал дублонов, цехинов и лир.
Кстати, эта жирная рожа интересовалась моими гонорарами за рубежом. По его представлениям я представляю собой нечто среднее между Крезом и Вандербильтом. А Крезу этому скоро не на что будет купить хлеб.
Письмо от мамы: «Умоляю не обращаться к мировой литературной общественности». Большевичка-мать и Зотов — как бы не далеки были их должности и [нрзб], более [нрзб] чужого духа, [нрзб] в своем захолустье.
Свободное копирование
