Семидесятые. Записки максималиста - 697

12 октября.

Каждый день события. Наверно, когда-нибудь буду с благодарностью вспоминать это время. И впрямь: время это, если и не дарит много положительных эмоций, то, по крайней мере, богато впечатлениями. Три дня назад знакомые привели к нам американца. Пожилой человек, программист-математик из Детройта, он захвачен идеей помочь русским евреям выехать из страны. У них там есть десятки комитетов протеста по этому поводу. Смешной, встрепанный человечек этот — Джерри Роджерс — пытался разобраться в том, что у нас здесь происходит. Но, во-первых, он не выспался после самолета, во-вторых, ничего не ел, т.к. ему годится только кошерная пища, а, в-третьих, за два дня в России без языка нельзя ничего понять. А кое-кому и целой жизни на это не хватает. Мы дали ему чаю, положили на час поспать, сфотографировались и отправили дальше, ибо усвоить наши объяснения этот бедняга так и не смог. Хорошо хоть он на следующий день попал в посольство США и узнал о подлой политике этого заведения, оберегающего свой покой. С тем и уехал.

Потом началась эпопея с выходом Георгия Владимова из Союза Писателей. После нескольких дней работы, он сочинил текст, который несколько человек попытались распространять. Корры сначала отнеслись к этой теме доброжелательно (по телефону). Но утром 11-го возникла сенсация, которая отвлекла их: неудачная стыковка советских космонавтов да вдобавок английский министр иностранных дел Оуэн собрал пресс-конференцию, так что до бедного Владимова никому не оказалось дела. Только шведо-норвежское агентство заинтересовалось им, да и то более для того, чтобы дознаться, действительно ли он отослал свой членский билет СП. Георгий расстроен невниманием, но я думаю, что какое-то впечатление этот удар дверью все-таки произведет. Его на Западе знают, да и здесь он фигура не мелкая.

Вчера ездили с Георгием и женами вечером к Турчину, собирающемуся уезжать в США. Русский Вал.Федорович Турчин (как все!) едет по израильской визе. Турчин не показался мне значительной личностью. Он и трусоват (все время жестами показывал на стены и потолок — дескать, подслушивают), и мнителен, и самолюбив. Я пытался поговорить с ним об этике учёных, но услышал обычные технократические штампы: наука дает человеку более высокую нравственную систему, из-за этого больше ученых, чем писателей (имея из миллиона ученых 30-40 ученых-диссидентов, некорректно говорить «больше» или «меньше», тем более, что 30-40 писателей, в той или иной степени выразивших свое несогласие с режимом, приходится на 8 000 членов СП)

Такая же неясность прозвучала у него в ответе о будущем общественного движения в России. С одной стороны Турчин согласен — здесь никого нет и ничего нет, согласен и с хамским состоянием народного идеала, но, тем не менее, считает, что в будущем здесь все исправится; что, хотя идей нет, но их надо искать и они, эти благородные идеи, тут восторжествуют. Все это говорил он вяло, невразумительно, и мне показалось, что думает он в это время не о народе российском, а о том, что отправка одного кг багажа стоит ныне дорого — два рубля и т.д.

Лиля обратила внимание на то, что, несмотря на трехлетнее отлучение Турчина от научной работы, семья не бедствовала, а даже, наоборот, материально процветала. Жена Валентина Федоровича, Таня, сказала, что все это время получали они посылки из-за границы, а в соседней комнате оказалось несколько ценных самоваров XIX в., которые Турчины собирались вывозить. Так что слова Валентина Федоровича о том, что он уезжает от того, что жизнь в России стала для него невыносимой (это с его слов передало «АР» по «Голосу Америки» в тот же вечер) представляются сильным преувеличением. Вообще он показался мне одним из тех людей, которые точно знают, что они — гениальны, в то время как окружающие об этом не догадываются.

Визит этот был для меня с одной стороны интересен: когда еще увидишь «вождей» оппозиции вблизи, а с другой стороны — томительным: говорить, собственно, было не о чем. И только медлительность Георгия мешала мне уехать от Турчиных сразу. Все эти ученые, (за исключением Сахарова), приобщающиеся к диссидентству, идут одним и тем же путем: забывают азы своей науки, делают себе политическую международную карьеру и покидают страну, выражая надежду на ее возрождение. Таковы и Вольпин-Есенин, и Чалидзе, и Турчин.

За всем этим видится не столько любовь к России или к науке, сколько необъятная нежность к собственной персоне. С горечью думал я, что и к этой группе не примкну, как и не примкнул к евреям-националистам.

Ханжеством потягивает от этих компаний. Ханжеством и тщеславием.

Незначительность сквозит и во внешности В.Ф.Турчина: мужчина под 50, стремящийся скрыть лысину хитрым начесом, и оставляющий на верхней губе сверхузкую бахромку волос, подозрителен мне. Уэллс когда-то обратил внимание на слишком уж холеную, слишком ухоженную бороду К.Маркса («Россия во мгле»). Он увидел в этом холении вторичных половых признаков обнажение подлинной ориентации личности. Я — тоже.

Корреспонденты не желают передавать письмо Г.Владимова, пока не убедятся, что он действительно послал свой билет в правление СП СССР. Эти мерзавцы переняли у советских чиновников нравы вплоть до злобной подозрительной недоверчивости ко всему и ко всем.