14 октября.
Целый час рвал письма. Устали руки. Рвал послания епископов, друзей, врагов, [нрзб], редакторов, ученых, [нрзб]; рвал письма полуграмотных и безграмотных вовсе, [нрзб] бланках [нрзб], научно-исследовательских институтов, написанные от руки и напечатанные на машинке; письма из США, Англии, [нрзб], Италии, Германии, Болгарии, Израиля. Битый час уничтожал открытки красивые и некрасивые, конверты удлиненные и обычные. Из конвертов сыпались фотографии детей, газетные вырезки, поздравительные карточки; сквозь пальцы просыпалась целая жизнь, сотни жизней. Рвал.
Вспоминалась цветаевская пьеса 20-х годов: ночь под Новый 1800-й, семидесятилетний Казанова, библиотекарь в каком-то затруханом немецком замке собирается бежать в Париж. На пороге новой жизни старик отряхивает пыль прошлого, истово с радостью и злостью рвет письма женщин. Сундук писем, груды писем от любовниц. Писем от любовниц я у себя в столе не обнаружил. И эпоха не та, и я не Казанова.
Но сохранилась та же по сути иллюзия — порвать письма означает порвать с прошлым. Ан, не рвется. Никак…
Разговор с Георгием Владимовым об Э.И. Я в принципе согласен.
Старый Закс (секретарь «Нового мира») рассказал как в тот день (1970), когда Твардовский одиноко сидел в своем кабинете, ожидая последнего звонка из ЦК, звонка, который окончательно должен был разрушить «Новый мир», к нему пришел Юрий Трифонов. Благополучный и процветающий Трифонов задумывался уже о будущем своем в этом журнале. Он пришел к Твардовскому с вопросом: удобно ли ему, Трифонову, будет печататься в том, будущем «Новом мире» у Косолапова. Что думает по этому поводу Александр Трифонович?
[на этом дневниковые записи Марка Поповского прерываются]
Свободное копирование
