Семидесятые. Записки максималиста - 653

26 июня.

Странная жизнь: книг не пишу, дел с издательствами не имею, не отдыхаю, но все время в тяжелом труде и напряжении. Два или три дня переписывал свои книги и развешивал их на весах для отправки в США. Оказалось, что отправлять следует более 800 книг (около 300 кг — 63 пачки), работа трудная, утомительная. В пятницу 24-го на Юриной машине вывезли книги на международный почтамт, и еще 4 часа клеили адреса и марки. Кабинет без книг потускнел, потерял вид места, где думают, читают, пишут. Вместе с книгами как будто отлетела душа нашей прошлой жизни. Осталась еще энциклопедия Брокгауз и Эфрон. Ее тоже придется продать — вывозить свои духовные ценности страна социализма не разрешает.

Одновременно кипит кастрюлька моего пресс-агентства. 16 июня выдал фельетон «Свадьба по-московски», 17 июня — «СССР: христианство молодеет». 22-го отнес и вручил коррам две заметки «Интервью с Г.Владимовым и анализ новой Конституции (Новая Конституция СССР: perpetuum mobile)». Сочинить, перепечатать несколько раз, отвезти коррам (Лиля говорит, что всякий раз, когда я езжу на эти встречи, у нее сердечный припадок) — все это также требует сил и сил.

Я уже готов, кажется, написать новеллу «Люди и корреспонденты». О, это была бы забавная новеллочка про свободных деляг и трусов, к которым за помощью и поддержкой приходят мученики и герои. «Они уже не обращают на наши слова никакого внимания, даже на Сахарова» — грустно сказала мне вчера Таня Ходорович. Я не посмел ей рассказать о том, что обедая у меня, корреспондент Ассошиэйтед пресс 27-летний Томас Кент, который десятки раз бывал на пресс-конференциях Сахарова, сказал: «Диссиденты для нас — это лаборатория, в которой можно проверить и уточнить перемены общественного климата». Он добавил при этом, хотя и без большого чувства, что быть подопытными кроликами, очевидно, никому, а тем более диссидентам, не хочется. Но назначение (для корров) оппозиции только в том и состоит, чтобы проверять на судьбах этих несчастных куда клонится стрелка политического барометра. Том очень худощав, сутул, выглядит с первого взгляда очень юным, но при ближайшем рассмотрении видна твердость человека бизнеса, хотя он и говорит, что к бизнесу чувствует себя не пригодным. «Наша объективность — сказал Кент — может больше принести пользы этим людям, чем наша симпатия». Впрочем, ни о каких симпатиях к русским мученикам за три часа пребывания Томаса у нас мы ничего от него не слышали. «Помогать кому бы то ни было здесь, советовать что бы то ни было здесь — не наше дело» — сказал он. Этот мальчик из Кливленда, в 24 года выехавший от АР сначала в Австралию, а потом в заграничное бюро АР в СССР — очевидно, наиболее типичный иностранный корреспондент. Воля, энергия, трудолюбие («Мы работаем семь дней в неделю, один человек всегда в бюро»), но никаких этих христианских добродетелей. Дело — их Бог! Во всем мире это естественно, но тут — Россия. Тут еще Кюстин обращал внимание на особое отношение русских к иностранцам, как носителям свободы и справедливости. Но он же говорил о чувстве страха, которое невольно охватывает иностранцев в России. Томас говорит, что большинство корреспондентов настраиваются на волну «ужасов» еще до въезда в СССР. Он — нет. И, тем не менее, отвечая на вполне естественную мою просьбу, он четко и холодно ответил: «It is against of our rules»

Рейнгард Майер, швейцарский журналист из Цюриха, мягче, дружелюбнее, эмоциональнее. Он похож на красивую девочку со своим коротеньким носом и черными блестящими глазами. Обычные для большинства корреспондентов потертые джинсы и рубаха без галстука. Мы беседовали у Юлии Самуиловны. Он готов приехать за моими материалами, но разговор об Х. приводит его, очевидно, в состояние страха и подавленности. Выходя из квартиры, прямо на площадке, начинает выговаривать мне: зачем я беседую при посторонних. Кстати сказать, он привел с собой хвоста, и этот шпик долго потом вертелся возле наших дверей.

…А милая Татьяна Ходорович, которая не жалея сил и времени занимается фондом Солженицына, ради того, чтобы помогать безвестным подчас заключенным, их женам и детям, пишет очередное письмо на этот раз Картеру. Она просит сделать фонд помощи заключённым международной организацией. Завтра придут эти мальчики и девочки в джинсах, возьмут писанные кровью сердца листочки и сделают из них еще один бизнес.

… В 10 вечера у Т. Ходорович полно народа. Трое ее детей и жена сына, приезжие и члены комитета — всего не менее 15 человек. В понедельник Татьяну вызывают в Прокуратуру. Уже были обыски, еще будет высылка или тюрьма. И у других тоже: Аида ждет ссылки (2 года) — 29 июня — суд; Некипеловы, муж и жена, перенесли уже семь обысков, и Виктор ждет ареста; Феликс тоже. Я — на пороге неизвестности. А у обоих выходов из дома — автомобили, набитые агентами КГБ. Мы выходим поздно ночью на проспект Мира и проходим мимо этих неосвещенных, затаившихся автомашин. Она смотрят на нас, мы — на них. Страха нет. Есть только одно желание: вдохнуть воздух и выдохнуть: «Эх, Россия».