Семидесятые. Записки максималиста - 581

3 декабря.

Провел вечер у Юрия Федоровича Орлова. Профессор, физик, член-корреспондент АН Армении Орлов — самый заядлый диссидент — организатор общественного комитета, проверяющего как Советское правительство исполняет III раздел соглашения в Хельсинки. Я давно хотел с ним познакомиться. И не столько из интереса к знаменитостям, сколько ради полноты последней главы моей книги. Но посланная ему телеграмма так до него и не дошла, дозвониться тоже не удалось — телефон у Ю.Ф. выключен. Встретиться помогли добрые люди. И вот я на краю города, в Беляево, бреду среди бетонных прямоугольников и кубов по обледенелому снегу. Ю.Ф. живет на первом этаже в типичной хрущебе (Профсоюзная 102, корп.7, кв.1). Квартира тоже выглядит обыденно, если не считать классной доски посредине: в квартире происходят симпозиумы по физике и соц.наукам. Сам хозяин в первый момент кажется мне мальчиком. Это из-за небольшого роста, розовых щек и густой шапки светлых мелковьющихся волос. В действительности Орлову — 52. Как многие мужчины маленького роста, он двигается преднамеренно медленно, говорит подчеркнуто солидно… Тема науки и нравственности его интересует, хотя сам он уже несколько лет отрезан от научной лаборатории. Я не очень ясно понял, чем именно он занимается как исследователь. Речь шла о математическом описании общественной духовной жизни, в частности, свободы воли. Наука (та, которой он занимается для своего удовольствия) и общественная деятельность у него разделены. Похоже, все-таки, что в общественном плане он находит для себя больше интереса. Когда был организован комитет Хельсинки, ТАСС в одном из своих лживых сочинений, предназначенных для Запада, сообщило, что в Комитет вошли провокаторы. Орлов говорит об этом как всегда без улыбки: «Да, я — провокатор, я провоцирую правительство исполнять документы, которые оно подписывает»

Дед у Ю.Ф. — крестьянин, отец — рабочий. В юности Ю.Ф. и сам работал на заводе. Потом, в конце войны, в качестве офицера в армии. По его словам, он всегда встречал простых людей, не веривших гос.пропаганде. В 1941 году один рабочий говорил ему, что поскольку союзники СССР — демократические государства, то и мы должны будем принять после войны демократическую форму жизни. На войне он встречал младших и старших офицеров, выказывавших неуважение и даже ненависть к Главнокомандующему (я никогда такого на фронте не слыхивал). Вообще Орлов склонен считать, что в недрах народа есть немало здоровых сил, хотя в целом Советская власть перемолола русский народ, испортила его особенно тем, что лишила людей веры. Правда, в целом здраво мыслит по стране менее одного процента («если было бы 10%, это было бы катастрофой для государства»). Но число склонных к пониманию и протесту, по его мнению, растет. Он верит в творческие силы народа («я сам — народ»). Да и власть, ее стремления, ошибки, ее чисто русские вечные особенности он понимает. Шевеля в воздухе пальцами, будто ощупывая нечто для меня невидимое, он говорит: «Я их понимаю хорошо, и из-за этого может быть до сих пор я на свободе. Я знаю, чего они хотят, чего они боятся, знаю их слабые места» Публичное рассмотрение нарушений Советским Союзом Хельсинских соглашений действительно показывает, что Орлов знает слабые места своего правительства. Реакция на деятельность Комитета — чрезвычайно болезненна. Похоже, что этот Орлов действительно нащупал Ахиллесову пяту режима. Главную ценность своей деятельности он видит в том, что этический протест впервые соединяет с протестом юридически обоснованным. Это нечто новое на Руси. И это новое — гордость Орлова. Гордится он также (что гордится — видно по манере говорить; он даже краснеет от удовольствия, когда говорит о своих связях с корреспондентами и дипломатами) тем, что организовал систему гласности. Гласность привела к тому, что многие люди стали чувствовать себя свободнее, раскованнее, не боятся говорить с корреспондентами иностранных газет, не так боятся чиновника. Хотя в целом режим не меняется и либерализации не происходит, но в каждом отдельном случае чиновники на местах уступают напору общественного шума, гласности. Сектанты-пятидесятники, живущие в Находке, уже вырвали у КГБ согласие на то, что их будут призывать лишь в строительные батальоны, евреи добились сравнительно свободного выезда в Израиль; люди слушают иностранные передачи, свободнее говорят друг с другом о том, о чем еще недавно молчали. Ю.Ф.Орлов верит, что в СССР возможно демократическое правительство. Он, правда, считает, что здесь возможно лишь консервативное правительство (об этом говорит и Солженицын) с твердой властью. Но это не такая уж беда, лишь бы правительство исполняло законы и хоть в малой степени являлось ответственным в своих действиях. Орлов боится «вспышкопускательства», понимает: в нашей стране стрелять нельзя («В этом отношении я — охранитель и их сторонник»). Но он не теряет надежды на мирное преобразование власти. Главный его рычаг — гласность, цель — демократизация. В нем чувствуется уверенность человека из народа, живущего в собственной стране. Это ощущение устойчивости уносишь из его дома как главное чувство. Хороша в нем так же терпимость: к верующим, иноверцам, властям и даже к национальным слабостям русского народа. Многое в нем мне чуждо, но демократизм его — прелестен. Особенно, когда я сравниваю Орлова с другим профессором и тоже физиком, 46-летним Вениамином Моисеевичем Файном. Файн — глава еврейской эмиграции, рефьюзник (отказник) с трехлетним стажем, навестил меня днем. Худой, с впалой грудью и узкими плечами, он сидел перед моим столом часа два, развивая мысль о необходимости исхода. Его узкое носатое лицо с близко поставленными глазами загорается всякий раз, когда он говорит о разрушении в России еврейской культуры, об обысках (в конце ноября они прошли в восьми еврейских домах), во время которых отнимают не только магнитофоны и машинки, но и все книги, словари на еврейском языке, все вещи, так или иначе связанные с принадлежностью человека к еврейству. Файн также — по-своему — мужественный человек. Он возглавляет оргкомитет по подготовке симпозиума, посвященного еврейской культуре в СССР. Он спокойно, без страха, говорит о том, что его и его товарищей, скорее всего, арестуют 10 декабря, чтобы сорвать симпозиум, назначенный на 23-26 декабря. Но вся позиция его — иная, чем у Орлова. Ему здесь все чуждо, нет для него здесь никакого будущего. Хотя в общепринятом смысле слова он достиг здесь потолка — никто не мешал бы ему и дальше работать в Институте физики твердого тела в Черноголовке, где у него была лаборатория. Он и член-корром мог бы стать, очевидно, и другие блага, доступные еврею, получать. Но это все — вчерашний день. Он не столько рвется в Израиль, сколько стремится (бросив физику!) заниматься борьбой за возврат еврейской национальной культуры в СССР. Он не только организовал симпозиум, но и выпускает журнал «Культура». В нем, однако, чудится какая-то надорванность, жертвенная обреченность. Мне почему-то жаль этого седого человека с разоренным настоящим и туманным будущим. Дело даже не в нем самом, а в том, что девять из десяти уезжающих из СССР евреев хотят только материального благополучия. Из-за этого так сильна тяга в США. Файн пытается остановить этих бедных духом единокровных своих, просветить их, лишенных национального идеала. Ради этого — симпозиум, ради этого — журнал («ликбез для советских евреев»). Но его мало кто слышит. Рассказывая об этом, он возбуждается. Узкогрудый интеллигент, он начинает вдруг бросать слова, в которых легко угадывается интонации декретов всех революций мира. «Надо…необходимо… нельзя допустить, чтобы…» Надо принять административные меры, чтобы еврейские деньги не растрачивались на корыстолюбцев. Не давать денег тем, кто едет в США. Все должны собраться на своей исторической родине. Таков этот взращенный Советской властью интеллигент. Будучи загнанным, преследуемым, он уже и сам готов заставить тысячи людей жить там, где надо, ехать туда, куда необходимо. О, жестоковыйные!

Учительство лежит в нашей крови, учительство, нетерпимость и двухтысячелетний комплекс неполноценности.

После двух лет впервые был у отца в городской квартире. Он постарел, слепнет — катаракта. Я попросил дать мне разрешение не выезд в Израиль. Он обещал прислать бумагу. Ни о чем не спрашивал. Злой Г.Н. Мунблит, узнав об этом, спросил меня: «А.Д. не потребовал за это денег? Странно… Он как будто ничего не пишет без гонорара…»