Семидесятые. Записки максималиста - 580

24 - 28 ноября.

Начал писать книгу о крестьянах-толстовцах. Ездил в Куйбышев. Что бы, казалось, могло занести меня в этот серый, тоскливый город, где в давние годы случилось мне (1942) пережить голод, холод, тяжелую операцию, одиночество, страх? Но вот случилось.…О том, что в Куйбышеве у какого-то старика хранятся рукописные материалы о судьбе толстовцев, я узнал от Е.А.Г. еще несколько месяцев тому назад. Две прелестные рукописи крестьян Моргачева из Пржевальска и Янова (ум. в 1971) попали мне в руки еще летом. Люди вовсе не интеллигентные и не образованные, последователи Льва Толстого, описывали круги бедствий, в которые ввергла их вера. А потом возникла возможности найти и хранителя архива толстовцев.

Живет хранитель на улице Льва Толстого в полуподвале старенького двухэтажного флигелька. Из темной прихожей открыта дверь в полутемную комнату. Первое зрелище: старик и старуха за столом едят вареную, без масла, картошку. Я вхожу с чемоданом, набитым московскими продуктами. «Разрешите? Я — друг от друзей». Старики ничем не выдали ни смущения, ни радости. Старику — 84. Белая бородка и усы, белые волосы. Голубые острые глаза. Сухощав. Бедная, но чистая одежонка. Речь вежливая, культурная, отдающая книжностью. Долго объясняю кто я, кто за мной, почему я здесь. Старик насторожен, молчалив. Но постепенно лед отчуждения тает. Старик ведет меня во вторую крохотную каморку, забитую до потолка книгами. Ведет — не совсем то слово. У него перелом шейки бедра, вторая нога тоже не держит, так что старик перетягивает свое худое тело от стула к столу на руках. Садится за старенький и тоже заваленный бумагами, книгами стол. Кажется, кроме книг, стола и кровати в комнате едва втискивается два стула. Я получаю в руки первую рукопись: один из 8 или 10 томов автобиографических записок хозяина. Читаю о третьем аресте (1951-1954 гг.), о сталинской психиатрической тюремной лечебнице, где мой собеседник провел три года (таких больниц при Сталине было три; туда попадали те, кого НКВД-КГБ арестовывал, но не мог предъявить им никакого обвинения) С каждым часом мой хозяин становился более и более откровенным. На стол выложена еще одна рукопись. «Б.Мазурин. Рассказ и раздумья об истории одной толстовской коммуны «Жизнь и труд» (280 стр.). Автор — ныне здравствующий Борис Васильевич Мазурин (1896) живет в Новокузнецке (п/о Фальжино), рассказывает о том, как дважды под Москвой и в Зап.Сиб. пытались толстовцы создать с/х коммуну на своих основах и как были уничтожены, рассеяны, убиты.

И рукопись хранителя и рукопись Б.Мазурина написаны отличным ясным языком народных интеллигентов. Тип этот в России перевелся ныне полностью, и встретиться с ним на страницах рукописей было мне очень интересно.

Я задал своему хозяину вопрос о судьбе архива: есть ли у него духовные наследники и что он вообще думает о своих бумагах. Но оказалось, что основную массу бумаг забрали у него еще в 1951 году и, хотя он сам давно реабилитирован, бумаги эти ему не отдают. Но несколько автобиографий толстовцев всё-таки удалось сохранить, есть и рукопись «Что я знаю о добролюбовцах» — исследование о судьбе большой группы толстовцев, руководимой поэтом-символистом Добролюбовым. Есть, очевидно, и еще кое-что, но при первом знакомстве Хранитель согласился отдать мне на сохранение пока только рукопись Мазурина.

Хранитель — человек с большим достоинством. Они с женой получают 57 руб. пенсии. 50 забирает старшая дочь, на содержании у которой они находятся. Но при такой нищете он не поступается ни единым томом своей великолепной библиотеки, составленной из книг в основном философских и художественных. Просить ничего ни у кого не желает. Хранитель чрезвычайно начитан, образован, умен, хотя никакого образования не получил. Был когда-то (до 1928 г.) журналистом, потом мелким клерком. Духовные ценности в духе толстовского учения ставит выше материальных благ. Очень нежные отношения у него с женой. Она плохо слышит, но его шелестящую речь то ли угадывает, то ли слышит и тотчас исполняет любое его желание. У него ей посвящена целая глава в воспоминаниях. Они поженились за 45 дней до Октябрьской революции. Вырастили 4-х детей (думаю, что растила в основном она). И он говорит теперь, что приложит все силы, чтобы не умереть и отметить в будущем году 60-летие их свадьбы. Жена — баптистка, строго верующая. Взгляды разные всю жизнь, а отношения самые что ни на есть нежные.

Есть в Хранителе и некоторая доля гонора, и чуточку хвастовства, но лишь оттого, что очень он стосковался без людей, без интереса к своей жизни, к своему делу. И Кузмича он еще не раскусил до конца, и в Хельсинки верует. А в общем-то, человек хороший, твердый, верный. Думаю, что мы будем с ним дружить. Посылаю ему хорошего чаю, лупу, которая необходима ему при его беспрестанном чтении, продукты, книги. Он и его последние друзья — исторические мамонты, давно уже вымершая в России разновидность человеческой породы.