Семидесятые. Записки максималиста - 582

9 декабря.

Смешной старчески сентиментализм все-таки погнал меня встречаться с моими одноклассниками. Дина Никитинская, вернувшись из Вологды, пригласила к себе Лену Крайневу, Льва Рохлина и меня (г.Химки, за Кольцевой дорогой — край света, снег с дождем, тьма…) Но вот мы ,наконец, вместе в Дининой квартирке. Отшумелись, откричались, отсмеялись, выпили несколько рюмок сухого вина, высказали свое отношение к политике, литературе, друг к другу. Можно подвести некоторые итоги.

Первое чувство: мы нисколько не изменились за 30 лет. То есть, главное — в каждом осталось то самое, что было в 8-м классе. Отличница, староста класса, сухая, резкая Дина и в свои 53 года осталась такой же, какой была. Кандидат технических наук, из Лавочкинской фирмы (очевидно, ракеты), засекреченная и награжденная за свою работу орденами, она полна уверенности, что все в мире правильно и разумно. Голос у нее по-прежнему похож на голос индюшки, и сама она напористая, нетерпимая, самоуверенная — вылитая цесарка. Государственные мифы — ее стихия. «Представляешь, в огромном школьном зале выстроились на торжественной линейке восемь отрядов! Красные яркие барабаны! Председатель совета отрядов подает команды хорошо поставленным голосом. Потом повязывают галстуки вновь принятым в пионерскую организацию. Красота!»

«А ты представляешь, что бы было, если бы супруги Розенберг не украли для нас секрет атомной бомбы? Америка продиктовала бы нам свои условия…! Это была кража века! Крали мы у них потом и двигатели, и много другого, но то, что сделали эти Розенберги — замечательно!»

«Мы сами должны все решать за себя. Как в 20-х годах. Больше активности! Не надо оглядок на вчерашние авторитеты»

Ради ракеты с атомными боеголовками Дина готова работать сколько угодно. «Мы работаем иногда по двадцать часов в сутки, и все — мало!» Нет, она не только инженер, но и интеллигентный человек со своими художественными запросами. В литературе, например, ей нравится больше всего «Блокада» Чаковского и книги Саввы Дангулова (опять мифы!). Подозреваю, что она сохраняет свой энтузиазм и на партсобраниях, и при разоблачениях неугодных, и вообще, ее темперамент и крикливый голос всегда готовы к службе на благо отечества.

Лева Рохлин — тоже кандидат технических наук и тоже работает в секретной шарашке, как-то связанной с шарагой, где работает Дина. Лева недалекий, но способный в своей узкой области электронщик, трудяга, который встает в 6 утра и возвращается домой в 6 вечера. И так всю жизнь. Он тоже засекречен, но никакого энтузиазма его работа у него не вызывает. Его лицо обиженного ребенка с оттопыренной нижней губой и висячим носом сегодня оживлено — наша встреча внесла хоть какое-то разнообразие в его лошажью [? слово от руки — нрзб], монотонную жизнь. Он откровенно признается, что ничего не читает никогда. Только однажды он оживился, слушая наш спор о литературе. Услышав фамилию Вл.Войновича ,он восхищенно процитировал начало Володиного рассказа «Хочу быть честным»: — «В 6 часов звонит будильник. Это значит, что надо вставать и идти на работу. Ни того, ни другого мне не хочется». Эти слова Левушка произносит так проникновенно, что мы совершенно ясно видим, как ему, кандидату наук Рохлину, не хочется утром вставать и идти на работу.

Леночка Крайнева тоже пронесла через годы свою неброскую миловидность и мягкий характер. У нее жизнь тоже не легкая — два взрослых парня, вечно больной муж (я его видел; он психически, очевидно, не совсем здоров, не работает годами). Она тоже инженер, тоже секретный. Похоже, что в своем институте биофизики АМН она изучает степень влияния облучения на людей, проверяет биологич. защиты и т.д. Она не защитила диссертацию, но, кажется, это ее не угнетает. Она всю жизнь в заботах о трех мужиках, и в службе — добрая, безотказная. «Один день Ивана Денисовича» я читала, но думаю, что такие книги выпускать не надо. Они только расстраивают людей»

А в целом о классе удалось узнать, что все стали инженерами (в те поры власти всячески тянули молодежь в технику), подавляющая часть ребят имеет ученые степени и работает на военную машину. По сравнению с основной массой так называемой дипломной интеллигенции («образованщиной») они зарабатывают неплохо и настроены, как правило, конформистски. Ну что ж, их так учили, их к этому готовили. Я же, несмотря на весь мой сентиментализм, ощутил себя среди них белой вороной. Какой бы сферы жизни не коснулись мы, во всем их суждения разили мне слух и душу. Мифологическое мышление меня бесит. Объяснить по ходу ничего нельзя, остается услаждать себя воспоминаниями о прелестных днях юности. А в те прелестные дни, как вдруг оказалось (я то ли забыл, то ли не знал), у доброй половины нашего класса отцы сидели в тюрьмах и муж нашей учительницы тоже пребывал в лагере.

Звонил сегодня Александр Ампелонов — чин КГБ, надзирающий за московской писательской организацией (в просторечье — секретарь по оргвопросам). Сообщил, что на днях секретариат МО будет обсуждать мой вопрос. Я ответил, что у меня с Союзом писателей никаких общих вопросов нет и обсуждать нечего.

Вспомнился эпизод с одноклассниками. Говорили о «Блокаде» Чаковского, которая всем моим однокашникам кажется великой книгой. Я сказал, что книга эта — мифологическая и стал вспоминать эпизоды из моего собственного сидения в Ленинграде в 1941 году. Я сказал, что общее число смертей в городе за 900 дн. достигло одного миллиона 300 тысяч человек. Не лучше ли было сдать город, который все равно не играл никакой другой роли, кроме как крепости сталинского престижа? Может быть, миллион жизней блокадников не окупает пропагандистскую цель усатого? Эти мои слова вызвали у всех присутствовавших шок. «Как?! Отдать Ленинград?! Такой красивый город?! Немцы взорвали бы его! Ленинград — гордость страны…» Никакие напоминания о непомерных жертвах на моих ровесников не действовали. Ценность человеческой жизни меркнет для них по сравнению с ценностями, провозглашенных с партийных амвонов. Этический кретинизм их заставил меня вообще замолчать до конца вечера.