23 ноября.
Среди бестолковой толкучки моей нынешней жизни («брать зонтик — не брать зонтик?») вдруг, как светлый луч — отклик из Парижа на Главную мою книгу. И не от кого-нибудь, а от высокочтимого редактора Вестника ХРД Никиты Алексеевича Струве. [Вестник Русского Христианского Движения — религиозный, философский и литературный журнал русской эмиграции, издавался в Париже с 1925 года, Никита Струве с 1970 года исполнял обязанности ответственного редактора] Письмо адресовано не лично мне — тем дороже и важнее его оценки.
Париж, 15.IX.76 (очевидно, опечатка, не сентябрь, а ноябрь — прим. М.П.)
«Дорогой отец Александр (Мень — прим. М.П.)
Я получил книгу об архиепископе Луке и прочел ее в три дня, отложив самые насущные дела. Непосредственное первое впечатление: радость и восторг. Не имея в момент получения времени читать, я начал книгу с последней части — с переезда в Тамбов и с самых соблазнительных «просоветских» моментов в жизни Луки. И должен сказать, что как раз трактовка этих событий, умная и тактичная, меня привела в восторг. Я буквально впился в книгу, но так вышло, что кончил я ее на той главе, где дается исторический обзор церкви под Советской властью, и тут я впервые был сильно разочарован. Правда я уже в ходе книги замечал, что от времени до времени проглядывает советский журналист с типичными штампами. Их, мне кажется, необходимо удалить. В основном это касается прошлого России: «тысячелетнее рабство»; несколько поспешных заключений о рабском русском характере (страшно вредная мысль, приписывающая ужасы коммунизма не лживой теории, а порокам русской истории) и …. официальной церкви. Почему о Сергии автор пишет с сарказмом и презрением, какие встречаются в подвалах «Литературки» или «Правды» (это и о митрополите Филарете: «Холл Пушкина», о митрополите Арсении; главное — о Сергии).
Этот серьезный недостаток легко устраним там, где он проявляется вскользь. Труднее будет с историческим рассказом — о взаимоотношении Церкви и Государства: не выкинуть ли его совсем? Он непомерно длинен, отводит от «Жития», переполнен неточностями а-ля Краснов-Левитин и грубоват в своих оценках (Например, «эмигрант П.Андерсон издал в Париже», митрополит Сергий в Канских лагерях, что за чушь! — прим. Н.А.Струве)
Я потому так настаиваю на удалении этих недостатков, что саму книгу считаю крупным событием духовного порядка. Всюду, где Лука сам — превосходно. Проделана огромная работа, но не только работа, а и путь с Лукой через все времена и города: вместе с Лукой говорит вся Россия. Образ поразительно передан. Это действительно и, пожалуй, впервые — житие наших дней. И поэтому так важно хирургически удалить недостатки, которые многих насторожат. Мне видится две возможности. Или автор доверяет мне скальпель, или я более детально сообщаю ему, что следовало бы изменить. Со своей стороны я обещаю приложить все усилия к изданию этой книги у нас в 77 году (столетие Луки) и на иностранных языках (в переводах необходимы сокращения)
Буду с нетерпением ждать ответа. Книга о Луке из тех редких книг, которые читаешь, все отложив, и которые вас внутренне меняют. Поздравьте и поблагодарите автора от меня. Простите за некоторый сумбур — пишу под свежим впечатлением. Восторг был столь силен, что недостатки в конце чтения резанули больно, — и хочется поскорее Вам сообщить и об этом восторге огромном, и об этой досаде — небольшой.
И еще одно: мне сдается, что автор почему-то не использовал «краткую автобиографию», которую я когда-то напечатал в Вестнике. А там есть один ценный штрих: об особом чтении всего Нового Завета, подаренного по окончании гимназии, в котором молодого ученика поразили слова Христа, что «делателей мало». В этом штрихе больше правды, чем в рассуждениях о хождении в народ в начале жизненного пути…»
Отзыв лестный. Что же до критики, ее не боюсь: промахи в книге вполне возможны. Только боюсь, что солженицынскую по сути точку зрения о том, что «жил-был добрый, честный, религиозный русский народ, пришли большевики и все опошлили», я, конечно, не приму. Но кроме чувства радости ощутил я по прочтении письма Никиты Струве еще одно (и закручинился) — из одной цензуры перебрался я в цензуру другую. И тут вспомнил мудреца Станислава Ежи Леца: «Ну, хорошо, пробьешь ты лбом стену камеры, а что станешь делать в другой?»
Свободное копирование
