Семидесятые. Записки максималиста - 311

26 января.

Торжества по поводу 30-летия прорыва ленинградской блокады захлестнули все газеты, радио, телевидение. В городе иллюминация, торжественные заседания. Блокада трактуется как явление массового героизма, присущего советскому обществу. Думаю, что оборона Ленинграда носила в свое время более символически-идеологический смысл, нежели смысл военный. Людей Сталин не жалел: миллион, который погиб от голода, был ничтожной частью тех 20 миллионов, что он уморил и убил в тюрьмах и лагерях. Ленинградская оборона и Сталинградская битва когда-нибудь будут изучены и развенчаны с точки зрения военной целесообразности. Отстаивать эти города такими жертвами было глупо и подло. И когда ученые разберутся, то станет ясно, что великий мифотворец Иосиф Сталин бросал людей миллионами отстаивать именно эти города только ради создания мифа, мифа неколебимости населенных пунктов, носящих имена Ленина и Сталина. Зная бесконечное множество мифов — больших и малых, — из которых собственно и состоит вся история Советской России и особенно история последней войны, нетрудно понять и такую версию блокады.

Но был, оказывается, момент, когда перед лицом очевидной военной опасности Сталин, казалось, готов был сдать Ленинград. Писатель Михаил Семенович Панич рассказывал мне этот эпизод для того, чтобы опровергнуть мою версию о мифотворческом назначении блокады. Оказывается, в 1942 году Сталин вызвал в Москву командующего Балтийским флотом Трибуца и приказал ему готовить флот к самоуничтожению: Ленинград предстоит сдать. Трибуцу приказано было подготовить секретный приказ о взрыве кораблей, пристаней, складов и т.д. После аудиенции Трибуц составил приказ и показал его министру военно-морского флота Кузнецову, но Кузнецов подписывать приказ не стал: раз Сталин об этот говорил Трибуцу, пусть сам Сталин и подписывает. Далее последовала сцена, когда Сталин, якобы подписал приказ, спросил Трибуца, хочет ли тот присоединить свою подпись. Трибуц замялся, и Сталин с удовлетворением отметил: «Боишься».

Вернувшись с этим сверхсекретным приказом в Ленинград, Трибуц принялся исподволь готовить флот к уничтожению. Однако он очень скоро заметил, что его окружение относится к нему с недоверием. Некоторые офицеры штаба стали сухо-официально приветствовать адмирала, стали уклоняться от общения с ним. Трибуц попросил Кузнецова срочно вызвать его в Москву и, появившись в кабинете министра, сказал, что, очевидно, КГБ (или как оно тогда называлось) и СМЕРШ — организация, ведавшая в армии и флоте внутренней разведкой, — не получили распоряжений, связанных с приказом Сталина. «Через день-два меня расстреляют, — сказал адмирал. — Я это чувствую по обстановке»

Кузнецов попросил Сталина принять Трибуца. Адмирал доложил главнокомандующему о своих подозрениях и услышал из уст родного и любимого вождя замечательную фразу:

- Иди, Трибуц, езжай в Ленинград. Без меня тебя никто не расстреляет.

Панич говорит, что в каком-то изуродованном виде этот эпизод попал в «Блокаду» А.Чаковского. Для меня в этом эпизоде, если считать его историческим, важнее всего слова Сталина «без меня»: значит, усатый знал о каждом убийстве более или менее заметной личности. Без него эта кровавая мясорубка не работала. Немаловажное признание, если вспомнить, что сталинисты и сейчас еще прячутся за формулу «Это все Берия».

А что касается мифотворчества, связанного с блокадой и обороной Ленинграда, то эпизод этот ничего не опровергает. Товарищ Сталин был большой прагматик. Сегодня ему нужно было освободить войска под Ленинградом, и он готов сдать колыбель революции вместе с пеленками, а завтра, передумав, он оставлял город и миллион жертв голода для завитка в будущей истории своего тысячелетнего (как ему казалось) рейха. Такие «завитки», по мнению вождей, дают им индульгенцию за все совершенные ими злодейства. Приемники Сталина тоже так думают. И вот сияет иллюминация на Неве 26 января 1974 года.