Семидесятые. Записки максималиста - 312

1 февраля.

Рукопись о Войно-Ясенецком прочитал старый мой товарищ, ленинградский писатель Александр Рубашкин. Обратил внимание на некоторую растянутость 1 главы и на другие недостатки, стилевые в основном. Говорит, что читателю хочется понять, верующий ли сам автор. Это из рукописи не явствует. Мне — тоже это не ясно. Самая естественная для меня позиция — принимать веру моего героя как естественное восприятие мира. Сам я до такой веры не дохожу, и, когда читаю у него в мемуарах, что Богу были угодны его «Очерки гнойной хирургии», я внутренне ёжусь. Мне кажется, что с Божеством нельзя находиться в отношениях столь фамильярных. Я не способен даже подумать, что из миллионов живущих на земле Господь вдруг стал бы заниматься моей книгой или моим здоровьем. Я почитаю Бога как общего нашего отца и подателя основных заветов. Но пусть каждый верит, как он хочет и во что хочет, если при этом он не забывает Завтра.

У 17-летнего сына Рубашкина, студента-физика Андрея книга вызвала совсем другие мысли и возражения. Он несколько раз возвращался к тому, что вот Лука — личность выдающаяся; человек рядовой не смог бы перетерпеть всего того, что выпало на его долю, и не смог бы выстоять и победить в той борьбе, которую вел 40 лет. За этими возражениями я тотчас увидел, что юноша ищет оправдания собственной компромиссной психологии, собственному характеру, склонному к соглашательству. Начался разговор, из которого выяснилось, что Андрей не знает: а) что за взгляды людей нельзя арестовывать и наказывать; б) что верить в Бога и заниматься наукой можно одновременно (его поразил факт веры Эйнштейна); молодой человек высказался в том смысле, что духовенство наверняка и целиком ненавидит Советскую власть. В общем можно сказать, что учителя из школы, комсомола и т.д. хорошо поработали над бедной головушкой этого мальчика из интеллигентной семьи. Вот к чему ведет наш индифферентизм по отношению к политическому и этическому воспитанию наших потомков. Мы растим своих врагов.

Александр Рубашкин сказал, что моя работа над биографией Войно-Ясенецкого звучит как укоризна тем писателям-интеллигентам, которые болтают о своем отвращении к сущему, но, увы, не находят в себе силы писать правду в стол. Назвал при этом себя и Наталью Долинину.

Место в биографии Войно-Ясенецкого, где упомянут Б.Лавренев, напомнило Рубашкину его разговор с С.Я.Маршаком в сентябре 1963 года. Вот как он записал для меня этот разговор: «Писатели встречались с членами Политбюро на даче у Горького. Было принято ни о чем серьезном не говорить и не просить ни за кого. Шли общие разговоры о литературе, погоде, здоровье. Но однажды я вышел из комнаты и на кухне застал Ягоду. Оглядевшись и увидев, что мы одни, я стал просить его за писательницу Раю Васильеву, недавно арестованную. Я сказал, что о муже Васильевой (он был тоже арестован) ничего не знаю, а вот Рая, чудесная девушка, комсомолка, из рабочих, и писательница талантливая…Разговор этот ни к чему не привел, Васильева исчезла. Но эпизод этот для меня даром не прошел. В 1938 меня сильно «прорабатывали», а многим моим помощникам по ленинградскому «Детиздату», где я тогда работал, пришлось хуже моего. Но помню во время этой проработки реплику Бориса Лавренева: «И вообще к Маршаку присмотреться надо. Он ведь и за врага народа Васильеву хлопотал». Кроме Ягоды, я ни перед кем не хлопотал, и, откуда такие сведения мог получить Борис Андреевич, мне стало ясно. Уж вы, голубчик, не забудьте об этом случае с Лавреневым»

«Я не забыл», — завершил Саша Рубашкин эту свою сделанную для меня запись 30 января 1974 года.