Семидесятые. Записки максималиста - 272

29 июня - 6 июля.

Москва — Ленинград — Тарту — колхоз Выртсярве.

Где бы я ни был, куда бы не ехал, одни и те же мысли одолевают меня. Я вожу себя с собой. И никакие красоты природы (Эстония!) и прелести городов (Ленинград) не дают мне забыться. Наоборот даже: везде я нахожу факты, возвращающие меня к моим исконным основным мыслям. В Ленинграде, где я рассказывал группе коллег о встречах с Галичем, о его высказываниях относительно поведения Солженицына (см. запись от 28.6), мне заметили, что Александр Исаевич и впрямь не вызывает ныне такого высокого уважения (как человек, а не как писатель), какое вызывал он у большинства своих почитателей несколько лет назад. Причина та же — странные котурны, на которые он взгромоздился, в каком-то смысле отдалив себя от жизни остальной оппозиционной интеллигенции. Высказано было даже мнение, что терпимость, которую власти проявляют к нему, вызвана именно локализмом, замкнутостью общественной позиции Солженицына. Ленинградцы, как и мы в Москве, спорят при этом, есть ли у гения особые нравственные права по сравнению с этическими обязанностями рядовых членов общества. И. напомнила Гете. Дружба его с Шиллером — хрестоматийна. Однако, известно, что Гете не поехал прощаться с умирающим Шиллером, объясняя это тем, что поездка отвлечет его от работы над «Фаустом». Работа над «Фаустом», впрочем, не помешала ему жениться в 70 лет, что, очевидно потребовало от него больше сил и времени, чем поездка к умирающему другу. Также, есть ли у гения какие-то преимущества в области этики? Прощается ли, и должно ли прощаться ему то, чего не прощают другим? Неожиданно разговор об этом получил продолжение в деревне.

Я приезжаю в колхоз Выртсярве второй раз. Шесть лет назад был здесь с Лилей. Мы провели две недели в прелестном уголке на берегу озера, и я написал тогда очерк о председателе колхоза — журналисте Калеве Рааве и той «культурной революции», которую он совершил в своем колхозе. Сейчас приехал обновить впечатления. Выртсярве — прелестен — зеленые, бесконечных оттенков, луга и поля, леса, перелески, огромное озеро, аккуратные беленькие домики. На берегу у меня подскочило давление. Пришлось вызвать врача, который прописал покой и лекарства. Между прочим, у нас с ним зашел разговор о моем любимце — Арнольде Сеппо (таллиннском хирурге, за признание чьих идей я веду борьбу уже более шести лет)

— А вы знаете, почему у нас в Эстонии не любят Сеппо? — спросил меня врач. Я ответил, что дело в антипатии министра здравоохранения Эстонии, Гольдберга, в зависти других хирургов и еще бог знает каких пустяках. Но мой собеседник, Микхель Карлович (41 г.), спокойный деревенский доктор типа наших земцев (20 лет провел в деревне), ответил, что судьба Сеппо определилась здесь, в Тарту, еще в 1951-52 годах. Когда среди местных ученых шла чистка, выгоняли старую «буржуазную» профессуру. Тогда достаточно было двум людям сказать о третьем, что он политически не лоялен, и — прощай кафедра, прощай университет. Сеппо якобы тогда был одним из гонителей. Он выступал против своего учителя, профессора хирургии. Профессора выгнали, но Сеппо кафедру не получил, получил только отделение в больнице. Когда же после смерти Сталина всех несправедливо обиженных стали возвращать обратно в Университет, Сеппо оказался в кольце общего негодования и не смог оставаться в Тарту. Ему пришлось уехать в Таллин. О том, чтобы возглавить в Тарту кафедру или стать доктором для него не могло быть и речи.

Я рассказал врачу все, что знал о достижениях Сеппо, о его открытиях, преобразующих медицину, о патентах на его изобретения, которые признаны в США и других странах. Мой собеседник кивает головой. Да, он это знает, слышал, но знает и о том, что произошло в его родном Тарту в 1951-52 году. Он не находит в себе сил, простить хирургу Сеппо его безнравственное поведение, продемонстрированное 20 лет назад.

Так кто не прав: те, кто требуют равенства перед совестью, или те, кто готовы считать талант, гений некоторой индульгенцией, освобождающей талантливого от тяжелого креста, который обязаны нести все остальные? Я не могу ответить на это с абсолютной честностью. В книгах своих я требую от всех равной ответственности. На этом принципе построена биография Н. И. Вавилова. Я пишу о вине и беде своего героя, подразумевая, что он виноват в созидании режима так же, как и все интеллигенты, и даже, может быть, больше, ибо и положение занимал более высокое и мог больше. Биография Войно-Ясенецкого — снова апофеоз человека, который, стоя перед альтернативой, выбирает путь мученичества, ибо это одновременно и единственно возможный для него путь нравственный. Но должно ли считать, что без исключения и только так обязана вести себя каждая гармоничная, нравственная личность? Не знаю…