Семидесятые. Записки максималиста - 271

28 июня.

Поэт Александр Галич в частном доме в присутствии полутора десятков поклонников читает стихи и поет под гитару свои песни. Встреча тайная. Во-первых, потому что поэту, исключенному из Союза Писателей, публичные выступления запрещены. А во-вторых, потому что слушатели оплачивают приезд и выступление поэта в частном порядке, а в нашем высоко организованном бюрократическом государстве всякая система деловых и творческих отношений между личностями считается незаконной.

Галичу лет 55. Он высок, еще красив и одет по моде, хотя два инфаркта, исключение из СП и многолетняя склонность к спиртному наложили печать на его тонкое изящное лицо. Он держится очень просто, доверительно. Рассказывает о себе и о своих коллегах литераторах много горького. О себе — после больницы стал морфинистом и два года пользовался наркотиками постоянно. Потом в Риге, в гостинице, вдруг сам решил — не буду. И выбросил с балкона дорого оплаченную коробку с 50 ампулами.

Хозяева устроили легкий ужин в честь гостя. Разговоры о последних событиях в общественной и политической жизни страны. Исключен на днях из СП Владимир Максимов, предательство Петра Якира, последствия подписания Советским Союзом конвенции об авторском праве. С В. Максимовым Александр Галич дружен. Он говорит, между прочим, что презирает всю деятельность Якира до ареста за то, что его дом стал притоном и местом сборища стукачей. Но Якира после ареста не осуждает, ибо не знает обстоятельств, в которые он попал: пытают ли его там, «лечат» ли с помощью неведомых или ведомых лекарств. А может иным способом ломают там его волю, с помощью одиночества и т.д. и т.п. (Я решительно не могу с этим согласиться, сваливать безнравственность предателя на обстоятельства — форма мышления чисто советская. «Условия жизни определяют поведение личности» — бред! Личность, если она есть, определяет условия своей жизни)

За столом заговорили о Солженицыне. Галич извинился за то, что скажет нечто кощунственное, и произнес следующий монолог. Русские общественные деятели, находившиеся всегда в оппозиции к строю, говорили и писали о других: «встать за други своя». Это было для них формой существования. Между тем Солженицын всегда пишет только о себе, о том, что его обыскивают, его исключают из СП, ему не дозволяют получить Нобелевскую премию. Он не вступился ни за кого и никогда. Даже за беднягу поэта-рязанца Маркина, которого буквально раздавили за стихи о Солженицыне, Александр Исаевич не счел нужным вступиться. Он писатель? Но писательский труд такой же, как всякий другой, как труд столяра или маляра. Никаких особых преимуществ этот труд не дает. И, если ты пишешь веселые стишки или многоумные романы — вести себя в обществе можешь как тебе угодно. Но, если каждой своей книгой ты проповедуешь — то и в жизни обязан вести себя так, чтобы быть достойным своей пророческой миссии.

Эти слова было мне слушать нелегко и не слишком приятно. Я даже возражал, но как-то неуверенно. Вспомнились слова Любы Кабо о том, что тот добрый, милый Александр Исаевич, которого мы встретили бурными аплодисментами в 1967 году, когда обсуждался в ЦДЛ «Раковый корпус» — ныне «встал на котурны».

Галич — поэт поразительно талантливый (вспоминаю, что Корней Чуковский еще лет 6-7 назад говорил о нем, как о самом талантливом из молодых). Он и исполнитель прекрасный, ни одно слово его не проходит мимо слушателей. По сравнению с теми годами, когда я его слышал впервые, он еще более вырос как поэт-мыслитель, поэт, способный увидеть мир всегда с неожиданной стороны.

Среди его главных тем — судьба еврейства, наша приниженность перед чиновниками, homo Soveticus. (Увы, запись на магнитофон, которую вела Ли, не удалась) Ни одна песня не «просто так», ни одно стихотворение не просто набор рифм. А некоторые образы даже обжигают. В песне о Блоке и революции сказал, что Христос, шагающий среди снежного хаоса, не возглавляет шествие 12-ти, он не приходит, а он уходит.…Это великолепное прозрение, стоящее целых томов.

По-человечески Галич очень весь на поверхности. Он любит хорошо жить, любит покрасоваться, пококетничать. Но в глазах задавленность. Кроме отсутствия средств и невозможности вести ту жизнь, которую он вел, сочиняя свои знаменитые, хорошо оплаченные сценарии, его гнетет, очевидно, и жена-алкоголичка и история с брошенным им ребенком, мать которого недавно умерла от белокровия. И, наверное, бесперспективность всей творческой его жизни вообще. Во многих стихах и песнях он твердит, что не хочет уезжать из страны. Уезжайте, а мы останемся охранять могилы тех, кто погиб тут в России — поет он (пересказ), но в реальной жизни явно готовится к отъезду.

Слушатели…впрочем, что о них говорить? Они пришли, чтобы рассказывать потом, что живьем видели самого Галича. Другие нервничали — «конечно, интересно, но… ах, зачем я сюда попал, не узнали бы на службе». Были и старенькие институтки — восторженные и слишком шумливые. А что делать, где найти другую публику? Это ведь и есть то лучшее, что осталось после расправ среди либеральной интеллигенции столичной. Это — лучшее, а уж о худшем и думать не хочется.

Галич отлично знает язык эпохи. В его песнях звучит точно услышанная речь сегодняшних пьяниц, чиновников, рабочих, офицерских жен, торговок. Он говорит, что язык своих персонажей черпает в шалманах и вокзальных забегаловках. Их этого же животворного источника и многие сюжеты его песен. За столом Галич рассказал новеллу, которой очевидно суждено будет тоже когда-то обратиться в одну из его песенок. Старый обтрепанный человек стоит у входа в винную лавку и держит на вытянутой ладони металлический рубль. Каждому приближающемуся он сует этот рубль с вопросом: — Ты будешь? Но охотников что-то не находится. Тогда подбросив на ладони монету с профилем основателя государства, старик-алкаш философски замечает: «Ну, ничего, тут у меня не мавзолей, долго не залежишься…»