Семидесятые. Записки максималиста - 263

29 мая.

Возвратился в Москву. Вчера виделся с Владимиром Максимовым. Долго бродили с ним по улицам. Он настроен решительно и непримиримо. «Я долго находился в состоянии неопределенности, надо было решать, что делать дальше, надо было развязать себе руки, в частности, с Союзом писателей», — говорит он. Давно уже намечалось обсуждение еще в Московском Союзе писателей его книги «Семь дней творенья». И все не обсуждали. Тогда он написал в секцию прозы резкое письмо. И там сразу назначили день обсуждения — 25 мая. Обсуждать книгу, которая четырьмя изданиями вышли на Западе, которая получила большую международную прессу, книгу о разочаровании поколения революции было очевидно для наших холуев очень неприятно. Из всего бюро прозы МО, в котором состоит человек 30-40, пришло только 12 человек. К тому же среди присутствовавших были секретари Союза. Пригласили трех стенографисток. И пошло: книга антисоветская, антинародная, антиреволюционная; такие книги мы находили во время войны, их писали про советских людей фашисты-эсэсовцы; это поклеп, это очернение, это… это… Володя говорит, что он почти не реагировал на все эти заранее написанные и согласованные словеса. Понимал: главные лица здесь стенографистки, все делают — протокол. Особенно запомнились выступления «прогрессистов» А.М.Борщаговского [Борщаговский Александр Михайлович (1913-2006) — советский писатель, драматург, член СП СССР с 1946 года, наиболее известен как сценарист кинофильма «Три тополя на Плющихе»] и Вадима Соколова. Эти основным эпитетом избрали «антинародный». Автор ненавидит русский народ, им, Борщаговскому и Соколову, претит его полная злобы и клеветы книжка. Вот так. Гниет прогрессист, смердит прогрессист, спасает свою шкуру российский либерал! Забыл Борщаговский 1949 год, когда числился он космополитом и антипатриотом и когда вот так же прорабатывали его в писательских кабинетах и в присутствии стенографисток со стажем. Теперь он сам прорабатывает самого лучшего прозаика. Распад, распад… Лева Капелев прав: распад страны. Володя, очевидно, уедет в Израиль или куда-там еще. Еще одним талантом станет в России меньше, а одним русским эмигрантом больше. Доколе же! В. Максимов говорит, что с Союзом покончил, ни в какие кабинеты ходить не станет. Арестуют ли его, вышлют ли — все приемлет, назад пути нет. Много теплых слов сказал о моих книгах. Считает, что «Войно» — новый, пока еще неизвестный жанр, за которым будущее: философско-публицистическая биография. Впервые узнал, что Володя женился, вернее, сошелся с Танечкой из библиотеки ЦДЛ. Я давно уже выделил эту милую женщину среди других. Очень мягкое светлое существо. Рад за нее, за них обоих.

В Израиле сестра Володи хорошо устроена, и помогает ему. Его собственная книга выдержала на Западе четыре переиздания. Думаю, что этот сильный талантливый человек в новых условиях не увянет как писатель. Помогай ему Бог….

А сегодня встретил Андрея Синявского и выслушал историю еще одной травли. Оказывается в середине мая в ответ на просьбу Синявского разрешить ему выехать во Францию на год, читать лекции, ему стали угрожать арестом. Тогда 15 мая он написал письмо советскому правительству. Письмо это он мне показал. Пишет, что единственный род занятий, доступный ему — писательство. Он написал три книги, но они не могут здесь быть опубликованы. Он не хочет жить на иждивении жены и просит его выпустить за рубеж. Зачем? Жить. Просто жить. Он не политик и плохо разбирается в фантасмагории политических оценок, которые непрерывно сменяются, его арестовали и держали в тюрьме 6 лет, но он ни в чем не раскаивается и остается тем, чем был, писателем ни левым ни правым, не причастным ни к какой партии. Он не желает жить в этой стране, при этом режиме, ибо здесь нельзя быть писателем и человеком. Подписал он письмо своим именем и псевдонимом Абрам Терц. Это свое письмо Синявский продиктовал по телефону в Лондон. И буквально через три дня ему позвонили из ОВИР и предложили зайти по поводу выезда: его вопрос решен положительно.

Терц уже заслал свои книги за рубеж и принял решение печатать их там, если даже его не выпустят.

Наша беседа было очень дружелюбной, сердечной. Он знает, что уедет и не боится ничего. «Вавилов» ему понравился, но Войно он считает более важной и значительной книгой.

Что сказать об этих встречах? Они оставляют у меня щемящее чувство. Пустеет вокруг. Мои братья по духу уезжают, покидают страну. Люди 1956 года становятся эмигрантами в 1973. Но ведь я тоже человек пятьдесят шестого, я кровь от крови, плоть от плоти, сын эпохи надежд. Я спросил Синявского, что он думает о будущем России. «Талантливые произведения здесь никогда не переведутся, таланты художественные были, есть и будут, — ответил он. — Но ни о каком политическом изменении, ни о каком устроении общественной жизни не может быть и речи. Тут в России всегда будет беззаконие, произвол, нравственный хаос».

— Значит у каждого из нас только один человек за душой остается, — спросил я. — Только о себе и остается теперь помышлять, только о своей душе и нужно думать?

— Да, — последовал ответ.