5
Тяга к учено-литературным занятиям обнаружилась у Благово с ранних лет. Поэзия, история и мемуаристика -- вот что больше всего привлекало его. Писать он начал очень рано: в его архиве сохранились рукописи стихотворений, датированных 1845--1846 гг., {ГБЛ. ф. 548, карт. 8, ед. хр. 7.} т. е. первых лет студенчества. Писал он стихи до последних дней жизни. {Так, С. М. Загоскин писал ему из Парижа 15 января 1884 г.: "Стихи твои получил, и они очень хороши и мне понравились" -- ИРЛИ, ф. 119, оп. 7, No 15.} Но в печати появились немногие из них. Очевидно, первой публикацией были "Два стихотворения Лаго" с посвящением матери А. Д. Благово и подписанные: "Д. Д. Лагово". Они были изданы в С.-Петербурге в 1858 г. В 1874 г. в Москве вышел его сборник "Духовные стихотворения" (в основном это переложения псалмов и стихотворения на сюжеты Евангелия), а в 1875 г. там же появилась отдельным изданием поэма "Инок"; позднее Благово печатался в журналах "Воскресные рассказы" (1875, No 11, 12, 13; 1876, No6, и др.), "Семейные вечера" (1883, кн. 1, 2), "Чтения для детей" (1875, No 1). В 1892 г. в Москве появилось стихотворное "Послание Владимиру Александровичу Беклемишеву", посвященное молодому скульптору, работавшему в Риме. Последняя публикация была уже посмертной: в 1899 г. в No 11--12 "Душеполезного чтения" В. Д. Корсакова напечатала стихотворение отца "Старец Алфей", написанное в 1876 г.
В лирических стихах Благово с самого начала преобладали элегические мотивы. Характерны уже сами названия стихотворений: "Скорбящему духу", "Развалины", "Везде, где люди, там есть злоба", "Одиночество", "Все пройдет", "Все немощны мы, все недужны", "И радость, и страданье" и т. п.
Вот одно из них:
Вёдро и ненастье
Бывают дни изнеможенья,
Когда ни сил, ни мысли нет,
Когда печальные сомненья
Все облекают в мрачный цвет;
Когда и самоё былое
Для нас и смутно и темно,
И все давно пережитое,
Как настоящее, черно...
Много в его поэтическом архиве страниц, посвященных родной природе и вызывающих в памяти лучшие образцы русской лирики:
Люблю я осени дождливой
Опустошительный набег,
И скаты гор над мрачной нивой,
Ненастье, изморозь и снег;
Лес обнаженный, молчаливый
И луг с пожелкшею травой
И ночью дождь и ветра вой...
Лирика Благово автобиографична. Так, на одном из списков его произведений, составленном рукой дочери, сам автор сделал ряд помет такого рода: ""Феклушины" (для биогр<афии>"; {Здесь и далее в скобках -- пометы Благово.} ""Умные женщины" (id)"; {то же самое (лат.).} ""Князь Старицкий" (для биогр<афии>)"; ""К чему стихи и песнопенья" (в начале сборн<ика> стих<отворений>; автобиографическое))"; ""Как тих мой деревенский сад" (автобиограф<ическое>)"; ""В Москве близ улицы Арбата" (биогр<афия>)"; ""Я видел Рим с его седьмью холмами" (биогр<афическое>)". Благодаря этим указаниям можно проследить все этапы развития личной драмы поэта. От 1857 г. остался цикл стихотворений о любви. Вот строки из наиболее раннего:
Дни счастья, радости живой;
Тоска и грусть не возмущают
Тогда тот сладостный покой;
Тогда нам в жизни все смеется,
Душе несказанно тепло,
В груди чуть слышно сердце бьется
И все вкруг нас и в нас светло...
<...>
Отныне чуждый для вселенной
Я для нее лишь буду жить.
Через два года возникает новый мотив, мотив промелькнувшего счастья, особенно ярко проявившийся в стихотворении, озаглавленном "Стихи для музыки":
Отчего ты, сердце, бьешься,
Словно пташка в западне,
На свободу ли ты рвешься
И тоскуешь в тишине,
О прошедшем ли горюешь,
О минувшем, о былом,
На судьбу ли негодуешь,
Сердце, молви мне тайком
<...>
Постепенно мотив былого счастья отступает:
<...> желая отдохнуть,
Глядим на то, что за плечами,
На совершенный жизни путь,
На все утраченное нами,
На то, чем наша жизнь цвела,
Чем наше сердце дорожило,
Что нам сперва судьба дала
И что потом сама разбила...
Но эта прелесть лучших дней
Давным-давно для нас пропала,
И спросим мы, чтоб поскорей
Судьба к закату наших дней
Хотя покой бы нам послала.
Завершается цикл стихотворением "Новые вариации на старую тему", эпиграфом к которому взяты пушкинские строки "Мечты, мечты! Где ваша сладость". Вот отдельные строфы его:
<...>
Мои все прошлые мечтанья,
Надежды юношеских лет --
Давно минувшие преданья,
Которых сгинул даже след.
<...>
Теперь с другой уж точки зренья
На жизнь и вещи я гляжу,
И юных лет столпотворенья
Я без пристрастия сужу:
Кумир свой прежний называю
Красивой куклой, но пустой;
Любовь притворством я считаю;
Надежду -- милою мечтой,
А счастие -- определяю
Как уж его определил
Один мудрец-старик (не знаю,
как звать его). Он говорил
Так, кажется, не ошибаюсь,
Что "счастье -- сон, сон наяву".
Вполне с ним в этом соглашаюсь,
И счастье спячкою зову.
<...>
Особенно автобиографично стихотворение, написанное незадолго до ухода в монастырь. Это исповедь человека, испытавшего на себе "ковы" света, понявшего суетность светской жизни, своего рода "муравейника". Здесь -- протест сердца, сохранившего "и веры свет и чувства пыл", но протест не активный, а пассивный, исход которого -- непроницаемые стены монастыря.
Вблизи
Не соблазнил меня свет ложный
Своей мишурной суетой,
Своею пышностью ничтожной,
Своею важной пустотой!
Что в нем? Все ветошь маскарада,
Отрепья гордой нищеты,
Тщеславья мелкого отрада,
Забава праздной суеты!
<...>
Пристань к рабам или к владыкам --
Таков уже людей закон,
Но кто свободы хочет -- с криком,
С проклятьем будет изгнан вон!..
31 дек. 1866.
Свободное копирование
