Рассказы Е.П. Яньковой, записанные Д.Д. Благово - 5

4

 Надо наконец сказать и о Д. Д. Благово, о той особой роли, которая принадлежит ему в создании этой книги.

 Она и в самом деле была особой, эта роль, особой в том прямом смысле, что если замысел книги осуществился и книга стала тем, чем стала, то это была заслуга именно и прежде всего Д. Д. Благово.

 Однако дело не только в этом.

 Елизавета Петровна Янькова, как уже говорилось, не была литератором. В строгом профессиональном смысле этого слова не был им и Д. Д. Благово. Юрист по образованию, он и по роду службы был весьма далек от литературной деятельности; последние же годы своей жизни он провел и вообще вдали от "мирских" дел: пройдя 13-летнее послушание, он был рукоположен в иеромонахи, а затем возведен в сан архимандрита.

 И все же литератором Д. Д. Благово был. Литератором по своим наклонностям и вкусам. По характеру той культуры, в традициях которой он сложился. По всему складу своего темперамента. Наконец, просто потому, что обладал несомненным литературным дарованием. Он писал стихи, пьесы, исторические и историко-биографические очерки, был библиофилом и крупным библиографом. Некоторую известность ему в свое время эти сочинения принесли. Однако главным его трудом, с которым по справедливости должно быть связано его литературное имя, следует безусловно считать "Рассказы бабушки...". Ибо это был не только труд почти всей его жизни, но и прежде всего такое произведение, в котором в наибольшей степени отразились самые сильные и самые характерные черты его литературного таланта.

 В предисловии к "Рассказам бабушки..." Благово пишет, что его участие в создании книги сводилось к тому, что он лишь "записывал украдкой и- потом приводил в порядок и один рассказ присоединял к другому".

 Вполне возможно, что в глазах самого Благово работа его над книгой именно так и выглядела -- записывал, приводил в порядок, присоединял один рассказ к другому и т. п. На самом же деле, как нетрудно убедиться, это была лишь часть работы, причем не самая сложная. Потому что с какою бы точностью ни записывались им импровизации Елизаветы Петровны и как бы плотно ни "пригонялся" один рассказ к другому, но если бы работа была выполнена лишь на этом, так сказать, чисто техническом уровне, то изложение так и осталось бы обширным, многосоставным собранием фрагментов, более или менее обстоятельных, более или менее колоритных, но все же именно фрагментов, не проникнутых единым и целостным художественным замыслом. Понимал ли это сам Благово или же он просто следовал своему врожденному художественному инстинкту, но его работа над книгой, по крайней мере с тех пор, как он начал писать именно книгу, стала в полном смысле слова работой писателя. Писателя, располагающего огромным и до мельчайших подробностей изученным им материалом, из которого ему предстояло создать стройную и законченную в своем художественном замысле картину.

 Эту сложную и трудную задачу Благово решил мастерски. Причем достиг этого самыми простыми, на первый взгляд, средствами: он просто предоставил слово самой рассказчице, нигде как будто не вмешиваясь в ее рассказ. Однако в этом-то как раз и заключалась особая трудность задачи и особое чутье Благово-художника. Ибо та повествовательная аритмия, та подчас весьма прихотливая связь, в которой излагаются в повествовании самые разнообразные и разнородные события, могла выглядеть достаточно мотивированной и естественной лишь при одном, но совершенно обязательном условии -- при том, если был бы правильно и твердо "поставлен" основной образ, основной характер -- образ-характер рассказчицы. Только приняв ее точку зрения, только усвоив строй ее восприятия, читатель получал возможность в полной мере оценить и всю достоверность того, о чем она рассказала.

 Благово удалось создать этот главный образ-характер, причем опять же такими средствами, которые на первый взгляд кажутся чрезвычайно простыми. Ибо и его "приведение в порядок" записанных рассказов, и "присоединение одного рассказа к другому" диктовалось не стремлением соблюсти внешнюю последовательность эпизодов, а продуманной и художественно оправданной попыткой организовать эту последовательность в соответствии именно с логикой характера Елизаветы Петровны, с природой ее повествовательного темперамента, если можно так выразиться. Оттого так непринужденно-проста и стройна композиция повествования, так емки, так окружены "воздухом эпохи" даже самые мелкие и как будто незначительные эпизоды. Оттого так естественна и органична "связь времен", связь тех исторических "пяти поколений", пути и судьбы которых столь ярко запечатлелись в памяти этой удивительной женщины.

 Димитрий Димитриевич {В такой форме писал свое имя сам Благово -- см.: ГБЛ, ф. 548, карт. 8, ед. хр. 77.} Благово родился в Москве на Плющихе 28 сентября 1827 г. Потеряв отца, Дмитрия Калиновича Благово, в младенческом возрасте, он остался на попечении матери Аграфены Дмитриевны (дочери Е. П. Яньковой), которая и руководила его воспитанием (при содействии опекуна -- статского советника Николая Петровича Римского-Корсакова).

 Нужно заметить, что сама Аграфена Дмитриевна была по тем временам прекрасно образована. Немалую роль сыграла в этом та культурная атмосфера, которая сложилась в семье еще со времен А. Д. Янькова: сохранилась подробная роспись его "деревенской" библиотеки, в составе которой были книги на всех западноевропейских языках. {См.: "Каталог книг библиотеки г-на Александра Янькова, адъютанта ее величества Елизаветы Петровны. Первый каталог Библиотеки Горок. 1740" (на русском и французском языках) --ГБЛ, ф. 548, карт. 9, ед. хр. 17.} Находящийся в семейном архиве Яньковых альбом Аграфены Дмитриевны, заполнявшийся в 1850-е гг. (по-русски и по-французски) и наполненный, как и большинство таких альбомов, стихами, рисунками, выписками из различных сочинений, языком цветов, камней и т. п., тем не менее великолепно характеризует его владелицу. Прежде всего здесь обнаруживаются ее литературные симпатии: в альбоме почти нет "альбомных", "дамских" стихов; этот раздел составлен из стихотворений В. А. Жуковского, Ф. Н. Глинки, М. Ю. Лермонтова, А. В. Кольцова, И. С. Никитина, Е. П. Ростопчиной. Здесь много первоклассных фольклорных записей (в частности, великолепный вариант "Турусов на колесах"), {Отдельно сохраняется запись интересной народной песни "Я по травки шла...", записанной специально для Аграфены Дмитриевны ее друзьями Титовыми (там же, ед. хр. 5).} выписок из исторических сочинений, из газет, из "Истории государства Российского" H. M. Карамзина; здесь же составленная владелицей альбома генеалогия ее рода. Характерна выписка из статьи М. П. Погодина в "Московских ведомостях", посвященная памяти Д. В. Голицына: "Мы все еще живо помним его беседы, его веселую речь, его жаркие юридические и литературные споры в кругу ученых и литераторов... Давно ли, кажется, Гоголь читал у него в кабинете свой "Рим"?.." В перечне исторических дат рядом с пометой о взятии штурмом крепости Ловчи читаем: "1829 года. Рус<ский> посланник в Персии, статский советник Грибоедов почти со всею своею свитою умерщвлен в Тегеране, в доме своем разъяренной толпою простого народа".

 О складе характера Аграфены Дмитриевны, ее доброте и отзывчивости свидетельствует отбор выписок из слова митрополита Филарета, "говоренного им 1830-го сентября 21-го дня (во время холеры) в Успенском соборе". Вот одна из них: "Отложим гордость, тщеславие и самонадеяние <...> Исторгнем из сердец наших корень зол -- сребролюбие. Возрастим милостыню, правду, человеколюбие. Прекратим роскошь <...>, облачимся если не во вретище, то в простоту <...> Презрим забавы сердечные, убивающие время, данное для делания добра..."

 Естественно, что Аграфена Дмитриевна и сыну передала не только свои знания, но и свои пристрастия и симпатии, снискав при этом его горячую привязанность. {Одну из первых своих публикаций он дарит ей с характерной надписью "Другу -- Матери" (см. с. 364).}

 Домашнее образование мальчика, совершавшееся в условиях "утонченной усадебной культуры" (выражение С. В. Бахрушина), было довольно многосторонним: в результате он прекрасно владел несколькими иностранными языками (французским, немецким, английским) и имел обширные познания в литературе и истории. Все это позволило ему в возрасте 18 лет (в 1845 г.) поступить на юридический факультет Московского университета.

 Познакомившийся с Благово именно в это время сын известного писателя С. М. Загоскин нашел в нем человека "милого, образованного, весьма начитанного". "Дмитрий Дмитриевич хотя был <...> несравненно образованнее меня, -- подчеркивал Загоскин, -- воспитывался подобно мне под крылышком своей матери <...> Со дня рождения потеряв отца, он не разлучался с своею матерью, а также и с своею бабушкою <...> Бабушка его, добрая, но строгая старушка, воспитанная в лучших преданиях русской патриархальной аристократической семьи начала и середины прошлого столетия, имела большое влияние на нравственное воспитание своего внука <...> Ни единого дурного слова не исходило из уст скромного Благово; его чистая, честная душа гнушалась всего безнравственного и порочного". {Загоскин, No 2, с. 506. Но это же патриархальное воспитание матери и бабушки, державших Благово в "хлопочках" до взрослого состояния, выделяло его из обычной студенческой среды. Чрезвычайно интересно впечатление будущего профессора Московского университета, а тогда студента этого же юридического факультета, Б. Н. Чичерина о его сокурснике, принимавшем студенческую компанию у себя в поместье. Мать и бабушка разрешили ему обедать с гостями, но запретили участвовать в студенческом "веселье", и он "удалился в свои покои, чтобы, согласно данному маменьке обещанию, не принимать участие в таком бесчинии". Но и студенты решили добиться своего. "Когда заварена была жженка, -- продолжает мемуарист, -- мы решили идти его отыскивать. Вся ватага двинулась с бокалами и стаканами в руках; внезапно с шумом отворилась дверь его спальни, и что же мы увидели? Наш благонравный товарищ совершал свою вечернюю молитву на коленях перед киотом в каком-то ночном чепце с розовыми лентами. Контраст был поразительный! На этот раз, однако, мы его пощадили, но затем всячески старались его развратить. Я рисовал его жизнеописание в карикатурах; мы подучали его, как ему действовать с родительницею, и он сам, поддаваясь нашим внушениям, прибегал к разным каверзным злоухищрениям, чтобы вырваться из когтей, но все это было безуспешно: кроме строгой матери была еще добродетельная бабушка, и против этих двух соединенных сил Благово чувствовал себя совершенно немощным. Даже несколько лет после выхода из университета, когда брат мой, отправляясь секретарем посольства в Бразилию, приехал в Москву и пожелал на прощание поужинать со своими старыми товарищами, Благово объявил, что он никак не может ручаться, что его отпустят, и только уложивши свою маменьку, он выпрыгнул в окно и с торжествующим видом явился среди нас" -- в кн.: Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов. М., 1929, с. 71.}

 Окончив (в 1849 г.) университет со степенью и дипломом действительного студента, Благово в течение двух с половиной лет служил в канцелярии московского гражданского генерал-губернатора А. А. Закревского.

 Во время этой службы Благово вел обычный для светского человека образ жизни. Внешне это тоже был "светский, богатый и изнеженный молодой человек, любивший общество и жизнь с ее комфортом". {Загоскин, No 2, с. 506.} Он посещал балы, ежедневно (а иногда и "несколько раз в день") встречался со своими друзьями С. М. Загоскиным и М. П. Полуденским, которым читал собственные стихи. В это же время Благово становится постоянным посетителем дома сына Ф. В. Ростопчина Андрея Федоровича и его жены -- Евдокии Петровны Ростопчиной, знаменитой в то время писательницы и поэтессы. {Сведения об этом можно почерпнуть из сохранившегося "отрывка" его дневника, озаглавленного "Знакомство с Ростопчиной", -- ГБЛ, ф. 548, карт. 8, ед. хр. 86.} Бывает он у них в подмосковном Воронове, столь памятном всем по событиям 1812 г. (с. 431). В семье Ростопчина подрастала дочь Лидия, девушка тонкая, умная, интересовавшаяся поэзией и привлекавшая внимание молодого Благово. Сочинение стихов все больше и больше занимает молодого чиновника, и он часто и надолго оставляет службу, поселяясь в своей родовой деревне Горки, отдаваясь всецело поэзии и отвлеченным размышлениям (с 1852 г. он служит директором Дмитровских богоугодных заведений). О направленности этих размышлений свидетельствует отрывок из его дневника, относящийся к 1858 г. Здесь ощущается и склад характера тридцатилетнего Благово, и, в частности, та его особенность, которая через два десятилетия приведет его к решительному отказу не только от светской, но и от мирской жизни.

 "Эта тетрадь не для других, не для жены и даже не для себя в настоящее время... -- размышляет Благово. -- Это не "записки", не журнал, а просто впечатления и мысли, которые со временем приятно, досадно, а м<ожет> б<ыть>, и страшно будет перечесть... Вообще в наше время вся жизнь наша слагается более из впечатлений, чем из событий... Да и что такое события как не впечатления, которые нас поражают больше других, последствия впечатлений...

 "Ма vie est combat", -- сказал Вольтер. С чем же человек борется: с другими или с собою, с своими собственными чувствами и мыслями, которые так часто противоречат сами себе... Я повторяю слова Вольтера и говорю: "Ma vie est combat corkést une dévie, une chacin d'unspression divervis": "Мы боремся не с тем, что вне нас (это было бы смешно и глупо, потому что большею частию мир внешний, говоря в нравственном отношении, нам не подлежит), мы боремся с нашим внутренним я, с нашими чувствами, колебаниями, которые в совокупности составляют наши впечатления, и когда мы сможем себя подчинить, тогда мы одержим победу..."" {ГБЛ, ф. 548, карт. 8, ед. хр. 76.}

 В 1857 г. в жизни Благово происходит событие, в дальнейшем оказавшееся для него роковым. Вопреки ожиданиям своих друзей он собирается жениться не на Лидии Ростопчиной, а на неизвестной им девушке. "...Ты влюблен? в кого? -- растерянно восклицает С. М. Загоскин в письме из Царского Села от 10 августа 1857 г. -- Из твоих писем и частых посещений Воронова я был уверен, что тебе нравится гр<афиня> Лидия, -- но на поверку выходит, что, к сожалению моему, я ошибся и не буду видеть двух моих друзей, т. е. тебя и Рост<опчину>, принимающих меня у себя в Горках или где-нибудь в Москве! Вдруг получаю бешеное письмо Полуденского, который пишет, что ты намерен жениться на своей (имени ее не знаю) соседке". {ИРЛИ, ф. 119, оп. 7, No 15.} Невестой оказалась соседка Благово по поместью Нина Петровна Услар. {Ее настоящее имя -- Аграфена. Она была дочерью барона Петра Карловича Услара (1816--1875), сына екатерининского секунд-майора Карла Генриха Услара, служившего потом при Павле I (о нем см.: ГБЛ, ф. 548, карт. 9, ед. хр. 24 и 25).} Брак не был счастливым и длился только 5 лет. В 1858 г. в семье появилась дочь Варвара. {Поздравляя друга с этим событием, С. М. Загоскин писал ему в ответ на сообщение о "девочке": "...она должна быть очень хороша, если похожа на маменьку с твоими глазами (хотя у маменьки и свои хороши)" -- ИРЛИ, ф. 119, оп. 7, No 15. Впоследствии В. Д. Благово (в замужестве (с 1879 г.) Корсакова) жила в Казани, где служил ее муж, известный историк, профессор Д. А. Корсаков; благодаря ей сохранился обширный семейный архив, частично находящийся сейчас в ИРЛИ и ГБЛ.}

 В 1859 г. Благово вышел в отставку с чином титулярного советника и с этого времени всецело предался литературным занятиям. Но столь привлекавшая его мирная семейная жизнь вскоре рухнула: его жена, оказавшаяся, по его собственному определению в одном из автобиографических стихотворений, "красивой куклой", оставила дочь и мужа, сделав последнего вдовцом при живой жене. {М. П. Полуденский в ответ на приглашение С. М. Загоскина на свадьбу писал ему 14 июня 1865 г.: "...не лучше ли мне приехать к тебе после свадьбы; ведь вдовцов на свадьбы не приглашают; ни Благово, ни мне на свадьбах не должно присутствовать". -- ИРЛИ, ф. 105, оп. 2, No 30.} "Красавица жена его, -- писал позднее Загоскин, -- влюбилась в одного удалого гусарского офицера, бежала с ним и навсегда покинула мужа". {Загоскин, No 2, с. 506.} Это произошло в 1862 г. А в январе 1863 г. Благово предоставил бывшей жене документ, в котором всю "вину" за случившееся взял на себя. Будучи характера чрезвычайно благородного, деликатного, он, очевидно, надеялся, что "документ" оправдает скомпрометировавшую себя женщину в глазах общества, и, получив развод, она сможет выйти замуж (его жена действительно воспользовалась документом, которому, однако, не поверил Синод: бракоразводный процесс длился до 1882 г.). {Письмо это сохранилось в бракоразводном деле Благово, и мы приводим его полностью, ибо оно не только характеризует личное благородство писавшего, но и является исчерпывающим автокомментарием ко многим сочинениям Благово и особенно к его поэме "Инок".

 "Друг мой, Нина Петровна, когда в 1858 г. я женился на Тебе, то действовал добросовестно; рождение наших детей, дочери Варвары в 1858 г. и сына Петра, родившегося в 1861 г., законность которых я вполне признаю и готов признать пред целым светом, служит ясным к тому доказательством. Но после смерти сына нашего, как Тебе известно, я был долго в параличном состоянии, которое несмотря на мои еще не старые лета, по единогласному отзыву всех докторов, к которым я обращался, признано навсегда неизлечимым. Тебе с небольшим только 20 лет; с этих пор жить с расслабленным мужем невозможно. Жениться вторично я по совести честного человека не могу, но честь моя вынуждает меня просить Тебя хлопотать о разводе; я скажу более -- я этого положительно требую; иначе я невольно могу быть причиною твоих заблуждений. Прошу Тебя, друг мой, и умоляю при случае воспользоваться этим письмом; иначе, видя Твое расположение к кому-нибудь и сознавая свое положение, я буду, может быть, вынужденным посягнуть на свою жизнь, что могло бы остаться для Тебя упреком. С этой минуты считай себя свободною; дочь Варвару я и теперь и впоследствии желаю оставить при себе, а Тебя прошу воспользоваться этим письмом, если Ты когда-нибудь пожелаешь искать формального развода. Заранее подтверждаю Твою непорочность и безукоризненную нравственную чистоту, а вместе с тем прошу по этому письму в свое время действовать по своему усмотрению и вторично за новым подтверждением и согласием ко мне не обращаться, я верен своему слову. Подтверждая навсегда мое к Вам душевное, глубокое, неизменное, вполне Вами заслуженное уважение, прошу более от меня писем об этом предмете не ожидать.

 Душою Вас любящий 1863 г. 19 января Дмитрий Благово".

 (Центр. гос. исторический архив г. Ленинграда, ф. 796, оп. 163, No 1818).} Оставшись один с маленькой девочкой, Благово уезжает в Москву. Но несчастья продолжали преследовать его. "Неутешный, убитый горем Дмитрий Дмитриевич вскоре испытал новое горе: он лишился нежно любимой матери". {Загоскин, No 2, с. 506.} Оставив жене все имение вместе с любимыми Горками, {В декабре 1866 г. Московская сохранная казна объявила о продаже "с аукционного торга заложенного и просроченного имения жены титулярного советника Нины Петровны Благово Московской губернии Дмитровского уезда в селе Успенском, Никольское тож, деревнях: Голиковой, Горках, Бутрюмовой, Подосинке тож, и селе Варварине 718 дес<ятин> 2181 саж<ен>..." -- ИРЛИ, вырезка из картотеки Б. Л. Модзалевского.} Благово некоторое время жил в Москве, {См. об этом в позднем письме (без даты) С. М. Загоскина к Благово -- ИРЛИ, ф. 119, оп. 7, No 15.} пытаясь приноровиться к своему новому положению и даже вновь начать светскую жизнь, но не смог ("Не соблазнил меня свет ложный Своей мишурной суетой...", -- писал он в одном из стихотворений этого периода). И житейская драма, {См. свидетельство Б. Н. Чичерина: "Вскоре <...> несчастный женился на красавице, которая, прожив с ним года два или три, от него убежала. Он совершенно потерял голову и пошел в монахи..." (Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов, с. 71).} и склад характера, и, конечно же, семейная традиция (в роду Яньковых были монахи и даже два митрополита) побудили Благово круто изменить свою жизнь: он поступил послушником в подмосковный Николо-Угрешский монастырь и в течение тринадцати лет нес послушание при знаменитом в то время архимандрите Пимене (в миру Петре Дмитриевиче Мясникове; 1810--1880). В 1880 г. после смерти Пимена Благово перешел в Толгский монастырь (под Ярославлем) и там постригся в монахи, назвавшись Пименом в честь своего наставника и руководителя. В 1882 г. по окончании давно тянувшегося бракоразводного процесса он был рукоположен в иеромонаха, а в 1884 г. возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем русской посольской церкви в Риме. Он приехал сюда 1 февраля 1885 г. и здесь же скончался 9 (21) июня 1897 г. {Смерть была скоропостижной и неожиданной для близких. Вот что писала об этом дочери Д. Д. Благово Л. А. Ростопчина: "В день отъезда моего из Парижа я прочла в "Figaro" о смерти Вашего отца. Он скончался внезапно. Вот и все, что я знаю о смерти человека, которого знала с 18-летнего возраста. Вам мое существование, разумеется, известно, и потому обращаюсь к Вам с покорною просьбою написать мне все, что Вам известно о последних днях и о кончине отца Пимена. Вы у него, вероятно, нашли мои письма, покорно прошу Вас возвратить их мне, так как и мои фотографии <...> Если вы желаете, я возвращу вам письма отца <...> --ИРЛИ, ф. 119, оп. 5, No 69.} О римском периоде жизни Благово известно немного: сохранилось несколько его писем к друзьям и знакомым, дающих представление об образе его жизни, скорее светском, "представительском", чем монашеском. Так, вскоре по приезде, 5 (17) июня 1885 г., он сообщает баронессе А. Л. Боде, что "с посланником сошелся с первого свидания" и что с тех пор с ним "в самых приязненных и хороших отношениях", что в начале марта он "представлялся королю, а в апреле королеве и был принят ими весьма приветливо и не только благосклонно, но и радушно и почетливо", что "посещал музеи Ватикана". {Письмо от 30 июля 1886 г. -- ГБЛ, ф. 35, карт. 1, ед. хр. 13. В одном из некрологов отмечалось также, что "в Риме он пользовался большим уважением как членов русской колонии, так и русских, приезжавших в вечный город..." -- Новое время, 1897, 21 июня (3 июля), No 7655.} Из его письма к другу юности И. Ю. Бецкому узнаем, что он путешествовал по Европе. Так, в частности, в письме сообщалось: "...теперь я поеду в Цюрих и Мюнхен через Милан..." {ГБЛ, ф. 32, карт. 11, ед. хр. 1.} По словам автора одного из его некрологов, Д. А. Корсакова, он "с юных лет любил книги и был весьма знающим библиофилом и библиографом. В его подмосковном имении Горках была обширная библиотека, основание которой положено его прадедом Александром Даниловичем Яньковым". "В Риме, -- говорится далее в некрологе, -- он собрал себе библиотеку, главным образом по истории и литературе, приобретая книги <...> у римских букинистов. <...> В последнее время при его посредстве <...> приобретались этим путем весьма редкие издания и для Русского археологического института в Константинополе и некоторыми отдельными русскими учеными. Несколько редких из купленных им книг он принес в дар Императорской публичной библиотеке в С.-Петербурге". {Волжский вестник, 1896, 14 (26) июня, No 145.} Благово и сам много писал в эти годы и следил за текущей русской литературой и литературной жизнью, а от своих друзей из России ждал новых книг. "Прежде всего благодарю Вас за присланную книгу -- "Записки Погодина",-- пишет он И. Ю. Бецкому 4 (16) сентября 1888 г. -- Я начал читать. Для жителя Москвы, лично знавшего М<ихаила> П<етровича>, в книге много интересного; буду с нетерпением ждать, чтобы Барсуков продолжал издавать следующие выпуски". {ГБЛ, ф. 32, карт. 11, ед. хр. 1.}

 Вскоре по напечатании "Палаты No 6" А. П. Чехова Благово пишет издателю "Рассказов бабушки..." А. С. Суворину письмо-просьбу следующего содержания:

 "Милостивый государь

 Алексей Сергеевич!

 За последнее время мне не раз приходилось слышать много толков о произведении г-на Чехова "Палата No 6". Толки эти, как всегда, разнообразны и сообразуются с интеллектуальным развитием и нравственным катехизисом каждого. Но из всех этих толков я вывел следующие заключения: 1) "Палата No6" это что-то вроде яркого светила на нашем тусклом небосклоне, 2) "Палата No6" весьма туманна и малопонятна для многих по мысли и 3) "Палата No 6" не есть ли только психопатологический этюд. Лично я еще и до сих пор держусь относительно этого произведения довольно неопределенного мнения. Все вышесказанное заставляет меня обратиться к Вам с просьбой, не уделите ли Вы статейки в "Новом времени" по поводу этого произведения.

 17 янв<аря> 93 г.

С истинным почтением

О. Пимен". {ГБЛ, ф. 331, карт. 59, ед. хр. 1-А.}