Сын мой уехал в Варшаву, а я со своим ординарцем — терским казаком, вахмистром Примаковым были в одной церкви на Подоле. После службы решили посмотреть житье-бытье киевлян. В 17-ом году со всех сторон начали бы нас обстреливать, а тут, милые, приветствуют. Около одного дома нас заинтересовал шум, пение, оказывается справляется свадьба по старинке, со священником, и как все были рады, что русский офицер-казак посетил это торжество. Видя все такие картинки, хотелось начинать творить чисто русское дело, пользуясь немцами.
Времена меняются, но русское гостеприимство не изменилось и народ остался добрым, хорошим народом.
Идя с Подола, я долго простоял, любуясь Днепром, вдали был виден мост железнодорожный, были видны и другие мосты: Цепной мост на Черниговской дороге. Здесь мы ходили на стрельбище, подавалась команда идти не в ногу. Возвращаясь обратно, мы подходили к ступенькам (430), которые шли к Лавре и, считая, что артиллерия разрушила гору, шли в атаку, и благодаря молодости все это делалось с невероятной быстротой. Железнодорожный мост был на М.К.В. железной дороге — дорога, которая вела к моему дому в Льгове, Курской губернии, где были родители. Когда-то с фронта приходилось ехать на восток — домой. Теперь нет дома — надо ехать на запад; через мост шел поезд, и это обстоятельство создало ужасную грусть из-за того, что все родные, все знакомые дороги стали чужими.
И так сегодняшний день прошел в посещении церквей, парков, дворца старой императрицы и купеческого сада, где было все по-старому — здесь было все для немцев: играл симфонический оркестр, хороший был буфет. Появление мое в русской форме немцев удивляло. Часть немцев заинтересовались мной, оказав гостеприимство. Часть, особенно СС., смотрели косо.
На следующий день вернулся мой сын и стало как-то легче на душе.
Жизнь в Штабе нормировалась, вошла в свою колею, и налаживалась связь с партизанами, которые знали о Белом офицере.
Первый случай с начальником одного из отрядов партизан был следующий.
Идя утром в Штаб, я встретил сотника Коваленко, Кубанского казака, с человеком, мне незнакомым. Сотник представил его мне как майора Красной Армии, сброшенного с аэроплана для руководства отрядом в 200 партизан в районе Мотовиловка—Фастов. Первое их действие заключалось спуском поезда под откос.
Встреча наша была очень неприветливая, но поздоровались мы с рукопожатием и пошли в помещение, в мой кабинет.
Коваленко я удалил и остались мы вдвоем. Мое предложение было такое: Я — белый офицер, с оружием в руках боролся с большевиками, России я не изменял и, служа в Зондер-Штабе, продолжаю служить России.
Майор может быть покоен, что он не будет задержан — это мое слово офицера. Майор смотрел с недоверием, затем достал револьвер и положил на стол. На это я ему сказал, что разве мы встретились для того, чтобы убивать друг друга, предупредив, что если он пристрелит меня, то живым он не останется. Мои суждения, видимо, подействовали и последовало предложение револьвер положить в ящик стола. Он сказал, что я его обезоружил — он мне доверяет. После был принесен завтрак, майора накормили, снабдили сигаретами, консервами, вернули револьвер. Условились встречаться в будущем как друзья-россияне.
Так оно и было, были встречи. 200 человек партизан перешло к нам, изъявив желание поступить в Р.О.А.; часть вернулась домой на территорию, занятую немцами, часть ушла на работы в Германию. Майора я еще встретил в Мюнхене, он уехал в Америку.
Партизаны были на каждом шагу. Разведка Красной Армии работала вовсю. Между прочим, у партизан был отряд под названием «Минин и Пожарский», по реке Тетерев были отряды: Бандеровцы, Мельниковцы, Ковальковцы, Мазеповцы — все они дрались между собой.
При первой моей поездке в Киев партизан не было так много, как теперь. Все они теперь стали принимать военную форму, так что при занятии красными какого-нибудь пункта двумя-тремя танками, появлялась пехота на месте — из партизан.
Поездки стали особенно опасными, кругом валялись спущенные эшелоны, ремонтировать взорванные пути было не так просто, так как рабочие обстреливались.
Я помню где были взорваны два идущие друг другу навстречу поезда со взрывчатым материалом. Это было что-то особенное: воронка, длиной в 70 метров, шириной 30 метров, и глубиной в 6 метров. Все движение остановилось. Собрали поезда со всех мест, собрали крестьян, которые при первом обстреле партизан разбегались, пришлось выставить охрану из присланного батальона СС.
Взрыв был ночью, а когда стало светло, то пошла работа.
Около станции в двух километрах было имение Терещенко, и я решил пойти посмотреть. Пошел, встретил идущего навстречу старика, который около меня остановился, окинул любопытным взглядом, заявив, что его интересует то, что я выгляжу как старый офицер бывшей Императорской Армии и еще, судя по лампасам, — казак; погоны штаб-офицерские и знаки отличия, а почему я с немцами? Сам он бывший вахмистр Ахтырского Гусарского полка, имеет полный бант Георгиевских Крестов и если бы не было революции, он был бы прапорщиком; теперь он заведующий имением.
На интересующие вопросы я ему ответил и, видимо, его удовлетворил. Обращаться стал «Высокоблагородие».
Постояли, поговорили, дал ему пачку сигарет, и он меня предупредил, чтобы я дальше не ходил, так как меня могут подстрелить.
Много было различных и опасных эпизодов, но все как-то прошло.
Под Царицыным, под Курском и Брянском немцы были разбиты русским солдатом и русскими полководцами.
Свободное копирование
