Каково же было моё удивление, когда мне сообщили, что прибывший из отпуска Чугунов не согласен с решением комиссии, мотивируя это тем, что я как врач-специалист отделения не имею права на высшую категорию. Из-за этого с ним в конфликт вступил главный хирург Волков, который заявил мне, что он костьми ляжет, но не допустит такого самоуправства Чугунова. Последний, изучив мой аттестационный отчёт и приняв во внимание факт присуждения мне аттестационной комиссией высшей категории, сдался. Вскоре он вручил мне соответствующее удостоверение. При этом мне было сказано, что это первый случай в Группе, когда высшую категорию получил врач, не являющийся начальником отделения группового госпиталя.
Пусть я из-за своей беспартийности не дослужился до полковника, зато я доказал всем, что являюсь врачом высшей категории. Я получил моральное удовлетворение в связи с таким окончанием моей профессиональной карьеры. После увольнения из армии я решил, будучи пенсионером, не работать больше по своей специальности. Я уже достаточно отдал анестезиологии и реаниматологии сил и здоровья и в дальнейшем заниматься этим не в состоянии. Жаль, конечно, имея такую высокую квалификацию, оставить работу по своей специальности. Но всему своё время. Пусть этим занимаются более молодые и здоровые ребята. Ведь работа анестезиолога-реаниматолога является его образом жизни.
Начальник госпиталя интересуется у меня, когда и в каком отделении я буду проходить медицинскую комиссию в связи с увольнением из армии. А я и сам не знаю этого. Ведущий терапевт и начальник неврологического отделения не выразили желания заниматься мною. То ли им лень писать на меня свидетельство о болезни, то ли их грызёт зависть. Мне передали, что начальник неврологического отделения Сухорученко как-то сказал, что я слишком многого хочу: получил высшую категорию, а теперь не прочь уволится из армии по болезни. И отчего люди такие злые? Ведь мы с ним одновременно начали здесь свою службу и находились, казалось бы, в хороших отношениях. Кстати говоря, от замены в этом году он отказался, так как ему предложили уехать в Ригу. Заменяться туда он не желает. Придётся ему служить здесь ещё один год.
За советом я решил обратиться к ведущему хирургу. Ведь с хирургами я проработал здесь бок о бок пять лет. Во время моего разговора с ним у него в кабинете присутствовал начальник нейрохирургического отделения Яблоков. Тот посмотрел мои снимки позвоночника и крупных суставов и сказал, что он положит меня к себе в отделение, так как у меня есть все основания уволиться из армии по болезни позвоночника. Так я неожиданно попал в нейрохирургическое отделение.
Узнав о том, что нейрохирург взялся комиссовать меня, подобрели также ведущий терапевт и начальник неврологического отделения. Они, со своей стороны, сделали реальные заключения о состоянии моего здоровья. Яблоков очень быстро написал свидетельство о болезни, в котором признал меня негодным по состоянию здоровья к военной службе с исключением с воинского учёта. В нём имелась и такая запись: "Экспертные выводы комиссии согласованы с главным хирургом Группы". Моё свидетельство о болезни было безоговорочно подписано всеми членами комиссии, а затем и утверждено медицинской службой Группы.
Меня, уволенного по болезни, военкомат не будет привлекать к сборам. Моя пенсия увеличится на 10% и составит 75% от нынешнего моего денежного содержания. Так что я надеюсь безбедно прожить на пенсии до конца своих дней.
Во время моего пребывания в нейрохирургическом отделении с Терещенко случилась большая неприятность. Работая в отделении без меня, он ещё исполнял обязанности начмеда госпиталя, который в это время находился в командировке. Очень понравилась ему эта работа! В один из дней его попросили дать наркоз рядовому Сергееву, которого собирались оперировать по поводу привычного вывиха левого плеча. Под интубационным наркозом операция была произведена. Терещенко тут же ушёл в штаб госпиталя выполнять обязанности начмеда, а проснувшийся после операции больной остался под наблюдением медсестры-анесте- зистки. Его необходимо было некоторое время подержать в реанимационной палате, но в ней не оказалось свободной койки. Но мы в таких случаях оставляем больного на каталке. Медсестра ж решила сразу отвезти его в травматологическое отделение, где и передала дежурной медсестре. Больного одного оставили в палате и дежурная медсестра на какое-то время забыла о нём, а когда вспомнила и пошла навестить его, то обнаружила, что он мёртв. Он уснул после операции, и у него из-за остаточного действия применявшихся во время наркоза миорелаксантов наступила остановка дыхания со всеми вытекающими отсюда последствиями. Начали реанимировать больного, но было уже поздно. В это время ему в сердце путём его пункции вводили медикаменты и при этом повредили левое лёгкое. При вскрытии трупа было обнаружено спавшееся левое лёгкое. За это, как за спасительную соломинку, и ухватились Терещенко и начальник травматологического отделения. Чтобы обосновать смерть больного и спасти себя от большой неприятности, они написали в истории болезни следующее: "Смерть больного наступила от рефлекторной остановки сердца на почве спонтанного пневмоторакса". У больного, видите ли, после операции в слабом месте разорвалось лёгкое. Всё это было шито белыми нитками, но все вроде бы поверили в это.
Неприятности начались через три недели. Как оказалось, в госпитале во время этой трагедии лечился земляк Сергеева, который написал его родителям письмо с изложением всех тех слухов, которые в это время об этой смерти ходили у нас. Родители тут же написали жалобу Горбачёву и министру обороны. Командование Группы вынуждено было незамедлительно отреагировать на это. Этим делом занялась военная прокуратура. Прибывший в госпиталь следователь беседовал и со мной. Я в данном случае оказался своего рода экспертом и попал в сложное положение. Мне трудно было вспомнить кого-либо из знакомых мне анестезиологов, у кого на работе не было б несчастных случаев. Такая сложная и рискованная у нас специальность. Я мог бы рассказать следователю всю правду и тем самым утопить своего начальника. Но мог ли я поступить так? Вина Терещенко в данном случае была косвенной. Ведь больного не усмотрела медсестра травматологического отделения. Конечно, Терещенко должен был предпринять все меры, чтобы больной после наркоза был под надёжным наблюдением. Я, например, в подобных случаях, отдавая больного в отделение, всегда сажаю возле него кого-либо из больных и строго наказываю ему несколько часов не давать ему спать. При этом я и сам продолжаю периодически навещать его. Придерживаясь такого правила, я пока что, слава Богу, не попадал в такую ситуацию, в какую попал Терещенко.
С учётом всего вышесказанного, при беседе со следователем я всецело поддержал выдвинутую Терещенко и травматологом версию. Следователя это, по-видимому, устроило. Опросив всех, причастных к смерти больного, он уехал. Дело спустили на тормозах. Молодой парень, оказывается, умер естественной смертью. Терещенко при этом не понёс никакого наказания.
Этот случай был разобран на госпитальной врачебной конференции, на которой Терещенко по уважительной причине отсутствовал. При этом он был подвергнут беспощадной критике. У него, оказывается, нашлось среди врачей много недоброжелателей. Припомнили ему при этом и его моральное разложение. Мой голос в его защиту на этой конференции оказался едва ли не единственным.
Свободное копирование
