28 июля
Солженицын гораздо моложе, чем я думала. Он темно-русый, с серыми глазами, высокий, статный, румяный. У него открытое, хорошее лицо, глубокий шрам на лбу, над правой бровью, он веселый, полон жизни и энергии. Самое яркое в нем — ум. Он очець умный — в каждом слове, в манере слушать, он как-то глубоко слушает. Хорошая, чистосердечная улыбка. Жена его — с милым лицом, провинциальна, но непринужденно проста и приятна. Все мое внимание было сосредоточено на нем. Я старалась, чтобы итуна была^ включена в этот круг внимания, и потому я была немного скованной, стеснялась ее, но не его — с ним как-то сразу контакт был. «Свой» он человек для нас с Васей.
Он и В. В. погрузились в разговор, Солженицын сказал, что давно задумал написать о 1917 годе, о революции, вот уже двадцать лет думает над этим, собирает материал и просит В. В. помочь ему воспоминаниями о тех днях. Сказал, что хотел бы прийти на целый вечер, специально для такого разговора. Он очень понравился В. В., и, конечно, Васик рад ему рассказать, что он видел и знает, а для Солженицына мой Вас. Вас. — это редкая и удачнейшая находка. Вас. Вас. не только правдивейший человек, но и память у него удивительно точная, а главное, он объективен и беспристрастен.
Я рассказала Солженицыну о Полянском, о допросах ночных в Лефортове... О моем переследствии... Он слушает так, словно впитывает каждое слово. Уговорились повидаться осенью. Он не хочет переезжать в Москву, здесь ему хуже работается, он отказывает в интервью как советским, так и иностранным корреспондентам, любит уезжать куда-нибудь в «полное одиночество» вместе с Наталией Алексеевной. Из школы он ушел, ибо директор почти заболел от звонков в школу и из ЦК, и из французского посольства... А Наталия Алексеевна преподает, она кандидат наук, но каких, я так и не удосужилась спросить...
На положение в искусстве он смотрит оптимистично: «Время не то, вспять его теперь не повернешь». Сказал, что Виктора Некрасова не исключили из партии, ибо Некрасов, когда его вызвали в партбюро, взял, да и не пришел, не явился, а уехал куда-то далеко!
А вечером мы шли уже в Переделкино к Нилиным. Навстречу шел молодой человек, он очень смотрел на нас и поздоровался, а я сказала, улыбаясь: «Здравствуйте, хотя мы, кажется, не знакомы!» Он сказал: «Я сейчас был у Сельвинского, и ему понравились мои стихи». Тогда я сказала: «И мы любим поэтов. Хотите нас подождать в саду? Мы через час вернемся и с удовольствием послушаем ваши стихи». Он остался нас ждать. Мы вернулись, накормили его ужином, и он читал нам. Он не пишет стихи, а держит их в голове — все. (Если не врет!) Но стихи интересные, свой голос. Детство — ленинградская блокада... Приедет к нам опять и привезет пачку стихов. Я обещала отдать их перепечатать. По-моему, он очень беден, бедняга. Познакомила его с А. Кривицким, чтобы тот помог.
Лиля вернулась из Парижа. С 1 августа они будут в Переделкине. Здесь сейчас живет Надежда Алексеевна Коган, которая была последней возлюбленной Блока, и у нее от него сын. Ей 75 лет, но она прелестна. Воздушная какая-то. Старость должна быть мягкой и доброй — тогда она даже иногда прекрасна... Вот как моя Бабушка, как она была удивительно красива порой... А уж добра была!..
Тот поэт принес записанные им стихи, и на глаз они хуже, чем на слух... Ведь вот штука какая! Одно на слух, другое на глаз... Нилин талантлив и умен, но отнесся к нему, как грубый придира, когда слушал его стихи. Нилин вообще может иногда становиться грубым, а вот его жена Матильда Юфит — милая, чуткая женщина.
Свободное копирование
