2 ноября
Была в больнице. Говорила с профессором Смеловским Сергеем Ивановичем, который делал ей операцию. Я ему сказала: «Благодарю вас от имени всех реабилитированных». Он рассмеялся. У него суровое, некрасивое лицо, но от улыбки оно сразу похорошело. Говорит: «Пока не надо еще радоваться, пусть дня три пройдет. Сейчас состояние тяжелое, она пищит, стонет, нагрузка на сердце большая, только бы левый желудочек выдержал...» К ней меня не пустили, да я и не очень рвалась... А милейший главврач Владимир Николаевич Жуков, когда перед операцией разрешил мне ее повидать, сказал: «Только вы ни слова ей про операцию! А то ведь они что нам устраивают! То — отек легкого, то еще чего-нибудь... Безобразие! Так что вы ни слова». Я и сидела у этой бездомной бедной бедняги Лики, позевывала от волнения и болтала разную чушь... Через день утром ей сделали операцию, которая длилась два с половиной часа. К ней меня пустили через три дня. У нее было желтоватое лицо, она часто прикладывалась к трубочке с кислородом, у изголовья кровати висел какой-то аппаратик, подающий кислород. Она полулежала, полусидела на подушках. Я ходила к ней подряд дней пять. Она все время на всех жаловалась, устремив на меня укоризненный взор. «Для того чтобы иметь здесь уход, надо быть толстосумом», — заявила Лика. Я тихо ответила, что лично я ни одному человеку, начиная с Вишневского, не сделала ни подарка, ни даже цветочка не преподнесла, — и дала Лике 25 рублей (250 постарому) на ночную дежурную, которая ни на минуту не отходила от нее по ночам. Меня очень удивило, что и через десять дней после операции Лика не высказала ни малейшей благодарности своему профессору Смеловскому, а ведь он вернул ее к жизни!
За это время, да и после операции, Лика показалась мне не очень умной, — но все равно мне было ее мучительно жаль, особенно когда мне вспоминалась судьба ее матери... Лику, кончившую театральную школу и поступившую в театр, немцы в 1942 году увезли из Орла, где она жила с матерью, в Берлин. Перед войной она вышла замуж, хотя ей было всего восемнадцать лет, но мужаофицера взяли на фронт, и от него не было ни слуху ни духу. Мать бросилась за Ликой в Германию, разыскала ее в Берлине, и они стали жить вместе в так называемом рабочем лагере. Лика ездила с бригадой актеров, мать работала, жилось им неплохо. Лика сошлась с каким-то немцем, и у нее родился сынишка. Возможно, связь была мимолетной.
Когда наши вошли в Берлин, Лика встретилась случайно со своим мужем-офицером. Он усыновил ребенка, стали жить вчетвером: мать, муж, Лика и мальчик, которому в ту пору был всего годик или меньше. Муж был армянин, добрый человек, служил в советской комендатуре в Берлине. В 1945 году мать Лики арестовали. Лика, обожавшая свою мать, стала терзать мужа: «Хлопочи за маму! Ты не хочешь помочь!» После очередной такой сцены он случайно застрелился. Лику арестовали по обвинению в убийстве мужа, затем переквалифицировали на статью 58 1-1. В тюрьме ей через неделю-две принесли окровавленную одежду матери; та, узнав, что и дочь арестована, бросилась в пролет лестницы, покончила с собой...
Лика после этого какое-то время пробыла в тюремной больнице для душевнобольных, а затем, получив десять лет ссылки, прямо из Берлина прибыла на Воркуту с другими осужденными... Там мы с ней и познакомились. Я знаю ее историю с ее слов и со слов тех, кто знал ее мать в тюрьме, — двух-трех из тех женщин я встретила в Астрахани... История Лики МНЕ НЕ ЯСНА... Но она несчастная... Я никогда ни о чем ее не спрашивала. Она чего-то не договаривает, в чем-то лжет, я чувствую. Но когда я впервые увидела ее, ничего о ней не зная, передо мной была молчаливая, немолодая женщина с остановившимся взглядом... Я с удивлением узнала, что ей всего двадцать шесть — двадцать семь лет...
После, в Астрахани, она привязалась ко мне, как бедный, больной, угрюмый котенок... Она часто говорила мне о своей бедной матери, постоянно видела мать во сне... Мне так хочется хоть немного счастья бедной маленькой Лике! Я очень ее полюбила.
Свободное копирование
