Долгое будущее - 537

20 ноября

У Пьера Куртада, который написал «Красную площадь», разговор за обедом, конечно, касался XXII съезда. Говорили главным образом о Сталине. По словам Куртада, на днях один «весьма сведущий» товарищ рассказывал ему, что был такой момент, когда Сталин решил арестовать Берия. Будто бы он приехал в Грузию и стал спрашивать, где такой-то и где еще такой-то. А ему отвечают: «Арестован. Расстрелян. Сослан». У Сталина изредка бывали минуты просветления, вот такая минута наступила. Он пришел в ужас, вознегодовал и велел арестовать Берия. Но тот сумел отвертеться, уцелел. Я не верю этому. Еще Куртад говорил, будто Сталин сказал как-то раз: «История меня оправдает, как оправдала Ивана Грозного или Петра Великого». Кстати, вчера у нас был Роман Тимофеевич Пересветов. Он пишет про эпоху Грозного, искал материалы о дьяке Висковатом, но во всех архивах документы о казнях в царствование Грозного оказались строжайше засекреченными, и их никому не выдают — по приказу... Сталина!! И сей приказ еще не отменен... Почему Сталин так СЕБЯ засекречивал?

Завтра начинаю заново чинить все зубы у доктора Шапиро Якова Ефимовича, у которого лечила зубы сто лет назад, вернее, в 1938—1939 годах. Сегодня он осмотрел мой рот, спросил, отчего так плохо у меня с зубами, и, узнав, что я потеряла их «один за другим»... в ссылке, расчувствовался. Сказал, что лечил Сталина в 1933—1936 годах.

«...B ту пору он еще не был душевнобольным. Он заболел позже... Меня к нему возили на дачу. Сталин был очень гостеприимен и не отпускал меня без завтрака. И Жданова я лечил. Ездил я к Жданову вместе с начальником кремлевской поликлиники, так сказать, под его контролем. И вот однажды после лечения одного зуба у Жданова раздуло все лицо, температура поднялась — около 38, все забегали, я струхнул. Но на другой же день Жданов выздоровел. А через месяц этого начальника кремлевской поликлиники арестовали, и вот тогда я очень испугался. Много недель ждал я по ночам, что за мной придут, и не спал до рассвета... А потом, когда посадили врачей-евреев, старика Эттингера, профессора Вовси... я опять очень боялся...»

Мой Василий Васильевич хотел написать Хрущеву, но решил, что тот все знает. Вот начало его письма:

«Возможно, Вы знаете все подробности этого дела и то, о чем я Вам напишу, не явится для Вас новостью. Но считаю нужным сообщить Вам следующее. В конце 1936 или начале 1937 года я имел разговор с Леоном Блюмом, в ту пору он был вице-президентом совета министров Франции. Леон Блюм сказал мне, что французская разведка получила от чехословацкой разведки документы, добытые какими-то путями в Германии; из документов этих явствовало, что Тухачевский был связан с германским генштабом».

(Немцы сфабриковали эти документы, и их у немцев купил Сталин за один миллион фальшивых рублей. Фальшивка за фальшивку. И лучших наших военных, не задумываясь, расстреляли по приказу Сталина.)

А нам с Василием Васильевичем старик Смирнов из ГОЭЛРО, сподвижник академика Кржижановского, рассказывал однажды о том, что Енукидзе в 1934—1935 (?) годах ездил с тайным поручением Сталина к Гитлеру. С каким поручением?! Вскоре после возвращения Енукидзе был изничтожен, а архив его весь целиком пропал неизвестно куда и как...

Буду лечить зубы у Шапиро — и теперь припоминаю, ведь адрес его и телефон мне дала Доротея Кин. Не помню, записала ли я в дневнике, но ведь в 1959 году я встретила в Переделкине Елену Ивановну, домработницу Доротеи, теперь она домработница Леонида Ленча. И вот Елена Ивановна мне сказала, что она была арестована «по навету этих проклятых Адамсов. Это страшные люди. Ох, сколько я пережила!» А ведь Доротея мне сказала в 1956 году, что Елена Ивановна сошла с ума и ее пришлось отправить в сумасшедший дом! Беднягу Елену Ивановну упекли в ссылку на всякий случай, очевидно, она знала, КТО Артур Адамс, за это ее и посадили. «Я ведь знаю, что вы ни в чем не виноваты, а тоже немало горя хлебнули», — сказала мне еще Елена Ивановна. Мне было противно ее расспрашивать, я поскорей ушла. От нее и Доротеи всегда веяло чем-то темным, непонятным, мрачным, подозрительным, а Артур вызывал во мне прямо-таки физическое отвращение. Не пойму, зачем я им была нужна, почему они искали меня, звали к себе. Бывали периоды, когда Доротея мне ежедневно звонила по телефону, словно жить без меня не могла. Не пойму, зачем я была им нужна. Страшные люди. И страшная была у Доротеи жизнь: она месяцами никого не видела, нигде не бывала, вечно болела и лечилась. Артур проваливался в тартарары на многие годы. Около Доротеи оставалась Елена Ивановна да рыжий сеттер Зевчик, которого Доротея обожала. Мне всегда было ее жаль за некрасивость, одиночество, болезненность. Я считала Артура инженером авиации, потом, когда он исчез в начале 1937 года, я думала, что его посадили. И потому особенно ее жалела. Помню, как Артур вернулся, вернее, когда я его увидела впервые после многих лет в 1947 году. Меня пригласила на обед Доротея, он повел меня в свой кабинет и, указав на великолепную золотую саблю, висевшую на стене (а прежде ее на стене не было), сказал: «Вы знаете, чьей была эта сабля?! Я вам покажу». Он снял ее и дал мне в руки. На сабле наверху было написано — уже не помню, в каких выражениях, — что сабля эта дарится в благодарность за подвиги генералу ПРИМАКОВУ.

— Вы что-нибудь знаете о нем? — спросил Артур.

— Нет, — отвечала я. Но я знала, что он был расстрелян в 1937 году как изменник и что он был мужем Лили Юрьевны, которая, по словам Ритки Райт, его безумно любила...

— Вот, — сказал Артур. — Прежде это была его сабля, а вот теперь висит у меня... — Он приветливо улыбался и тянулся ко мне; я поспешила уйти из кабинета, недоумевая, зачем, собственно, он показал мне эту саблю и чего от меня хочет...

Я смутно чувствовала, что ему хочется, чтобы я рассказала об этом Лиле Юрьевне — он знал о нашей с ней дружбе, — и решила, что никогда ни слова ей не скажу, ведь это могло только лишний раз причинить ей боль. Да, это могло лишний раз причинить ей боль, тем более что... Но тут мне припоминаются отрывочные фразы Лили однажды, когда мы с ней, году в 1946-м, поехали на могилу Осипа Максимовича и возвращались пешком из Новодевичьего… Но Бог с ней! Я догадываюсь теперь о многом (про многих), но никогда никому не говорю.

Жизнь Лили была трагичной, несмотря на весь внешний блеск. Она была счастлива, пожалуй, лишь в ранней молодости, когда я ее не знала. Если вынуть Лилю из ореола, который ее окружает (и есть люди, вокруг которых самопроизвольно создается, рождается ОРЕОЛ), то останется сухая и даже жестокая, умная, крайне «материально настроенная» женщина, делающая добро (Лиля многим помогала и помогает) не от сердца, не от жалости или сочувствия, а от разума (что тоже хорошо!). Но ореол вокруг нее родился не только от любви к ней Маяковского. Ее обаяние и талантливость, умение выбирать людей, вкус к ним, жадный интерес к жизни и, конечно, горячая любовь к Осипу Максимовичу, к Маяковскому, к Примакову, хотя бы вот теперь к Майе Плисецкой и Родику Щедрину — нет, нет, Лиля умеет любить, — все это создает ореол вокруг нее. Она бывает пленительной.

В своих воспоминаниях «Так и было» О. Литовский пишет, что Осип Максимович Брик в начале революции имел какое-то отношение к Чека. Книгу эту мне подарила Ася — сестра моего Василия Васильевича, в 1958 году. Я с изумлением, с ужасом прочитала об Осипе Максимовиче... Никогда в жизни мне в голову это не приходило. Но теперь многое стало для меня «на место». Как мне повезло, что все эти умные люди считали меня глуповатой!