29 октября
Значит, есть правда на земле! В Мавзолее, рядом с Лениным, Сталина не оставят — таково решение XXII съезда КПСС. А несчастным, невинно загубленным его жертвам поставят памятник.
XXII съезд был, по-моему, одним из самых интересных съездов. Для огромного большинства нашего населения правда о Сталине не явилась неожиданностью; по всем городам России пронеслась смертоносная «ежовщина» в 1937 году, но, конечно, в полной мере сталинские злодеяния еще не раскрыты для общего обозрения. Конечно, он был шизофреник и страдал манией преследования, которую постоянно подогревала эта шайка бандитов во главе с Берия. Страшное существо. Я помню, как мой отец еще в 1935 году, когда мы с Цаплиным вернулись в Россию, сказал мне как-то шепотом, озираясь по сторонам: «На троне сидит провокатор. Сталин — провокатор, изменник революции, и Ленин никогда не доверял ему». И вот сейчас, через столько лет я могу написать это! Не озираться, не шептать, не дрожать за каждое не то что написанное, но произнесенное слово! Боже, слава тебе, что я дожила до такого времени — оно, как Чудо, за которое все мы в первую очередь благодарим Никиту Хрущева. Многие ему лета, да живет он долгие годы! Человечный человек, нормальный человек, веселый, даже озорной, умный, энергии необычайной — молодчина! Он ужасно русский... Все я какие-то не те слова пишу, мне хочется «потрясательные» слова найти, ибо XXII съезд потряс меня!
И вообще, такие у меня дела были, что я вся перетрясена. Сначала о Ванюше, потом о Лике Шастиной.
Ваня вернулся в Москву с тем, чтобы остаться. Но все пугали, что его не пропишут. Мы с ним так этого боялись, что всё не шли за пропиской. И вот наконец собрались с духом, пошли в 109-е наше отделение милиции. Нас принял спокойный лысоватый человек в очках, с приятным интеллигентным лицом — начальник паспортного стола. Я рассказала ему о себе, о том, что Ваня родился и жил в Москве и перестал быть москвичом насильственно... И вот вчера, то есть на другой же день после этого разговора, Ванюшу прописали! Сегодня Бог был бы для меня в образе доброго начальника милиции. Я ему так пожала руку, так сказала «спасибо», что, думаю, он понял, как я ему благодарна. Ваня живет у Аленки, они ладят, хоть и ссорятся; Цаплин уехал в Саратов, у Аленки живет еще Влада. Так что в квартире на Горького царит веселье, там трое молодых. У Вани невыносимо провинциально-южный акцент, жестикуляция восточного человека, а наружность молодого итальянского герцога эпохи Возрождения. Аномалия. Он мне сказал, когда мы вышли из милиции: «Теперь я отосплюсь дня три-четыре и только тогда начну искать работу». Хорошо, если б он нашел работу по душе, для себя интересную! А то он какой-то вялый, все ему скучновато, но иногда мне кажется, что он чем-то болен: либо болит сердце, либо легкие. Условились, что он хоть и прописан у нас, но жить не будет, так как тесно, а будет снимать себе комнату.
Лике Шастиной, которую я устроила в Институт хирургии имени Вишневского, вчера утром, 1 ноября 1961 года, делали операцию на сердце! Что я пережила за эти полтора месяца ее пребывания в этой клинике и особенно вчера, — не поддается описанию. Как будто на мне все время лежал черный чугунный утюг.
«Операция прошла благополучно» — так мне сказали вчера, а сегодня я иду к ней, погляжу одним глазком. Как я боюсь всяких клиник, докторов и даже больных, о, Господи, Господи!
Свободное копирование
