Долгое будущее - 525

ПРО ВОРКУТУ

Стояло лето 1950 года. 26 июня была пурга, снег лежал почерневший, но упорно не желал таять. В тундре было мокро, хлюпала вода, а солнце сияло скупо, чаще стояли серые ветреные дни. С лагеря около завода нас перевели на «Пегеэс» — это был огромный ОЛП с большой мужской зоной, отделенной от нашей высоким забором. «Комендантом» лагеря был пожилой костлявый высокий татарин Махмед, многократный убийца. Он ходил повсюду с дубинкой, его все боялись, он был «беспределыцина». Заходил он часто и в наш барак, где дневальной была немолодая женщина из блатных. Сама она часами лежала на нарах, ничего не делая, у нее были помощницы, «шестерки», молодые воровки, они ходили за едой, мыли пол, убирали наш барак за пайки хлеба, которого много оставалось у нас, «артистов». Блатные, жившие в других бараках, нас не трогали, мы были «в законе» благодаря тому, что взяли к себе в дневальные «старшую» блатную. Но к нам часто заходили знаменитые воровки: Сильва, красивая, с тонким интеллигентным лицом, и Коломбина, высокая как жердь, немолодая женщина, которая в ту пору была «коблом», хотя и одевалась по-прежнему в юбку. После их всех увезли в дальний этап, на Курилы. Махмед жил в лагерях последние семнадцать лет, он выбирал себе жену из очередного «прибытия». Помню, зашла я в соседний барак и вижу нары, завешенные белыми занавесками с подзором, ручным кружевом. Молоденькая девочка, украинка, с ангельским личиком, молча сидела на нарах, печально уронив руки: «Это Махмедова жена. Ведь как ему отказать? Убьет. Девчонка невинная была, жаль ее, однако притерпится. Опять же, сыта...»— сказали мне.

Наш барак был просторный, светлый, с кроватями, не нарами. Мы — «артисты», работавшие в театре, были в привилегированном положении в сравнении с другими. Нам давали грузовик, когда перевозили в другой лагерь, и барак наш был всегда самый лучший из всех, и питание было неплохое. Ведь мы увеселяли, развлекали «вольных» и Все начальство. «Жемчужина Заполярья» — так называли наш театр, а театр славился на все Заполярье. За лагерем «Пегеэс» простиралась тундра, и Заполярный Урал проходил белой цепью как раз за нами. До города и театра было километров восемь. Каждый день мы делали пешком шестнадцать километров туда и обратно, но иногда нам давали грузовик — в те дни, когда из-за дождей тундра делалась совсем непроходимой и дорога сливалась с нею — сплошная мокрая грязь. Солнце кружило над горизонтом круглые сутки, и я почти не спала. То было мое первое, горчайшее лето в заключении. Непрестанная безысходная тоска по детям и по воле рвала сердце, тяжко давила плечи... Я все больше окаменевала, оледеневала. Как-то раз я вышла из барака в уборную — это было под вечер, и я в тот день могла не ходить на работу. Мне повстречалась молоденькая девушка. Она долгим взглядом посмотрела на меня и затем сказала: «У вас удивительно прекрасное лицо. Я вас давно заметила. Но отчего вы всегда такая печальная?» Ее вопрос изумил меня. «Как отчего? Но ведь я в заключении, мне еще семь долгих-долгих лет надо пробыть в неволе. Я ненавижу снег, холод, я ненавижу эту тундру — все здесь мне ненавистно, уродливо!..» Она воскликнула: «Слушайте! Но ведь здесь так красиво! Я счастлива, что меня сюда отправили. Меня зовут Лида, я из Москвы, художница. Я всю жизнь мечтала Север писать, ведь здесь же плоско до горизонта, понимаете?! И потом, какие цветы! Какие цветы в проталинах! Я вам принесу. Я вам буду каждый день букеты приносить. Я работаю в тундре, хожу без конвоя, нас, таких, как я, пять человек. Нет ничего прекраснее тундры! Я считаю, что мне страшно повезло, что меня сюда отправили!» — «А какой у вас срок?» — спросила я. «Три месяца». — «Вот потому вы так и воспринимаете. А был бы у вас долгий срок, ох, все вам было бы ужасно!» Она схватила мою руку, прижалась к ней щекой и быстро ушла.

На другой день она пришла в наш барак с маленьким букетиком: лиловые колокольчики и на тонких стебельках белые пушкИ, как комочки душистого снега, — действительно, прелестный букет.

Стало теплее, снег исчез, ползучие кусты встали, выпрямились, тундра вся зацвела, трава росла чуть ли не на глазах! Лида приносила мне большие, удивительные букеты. И мне было тепло в ее присутствии. Мы мало разговаривали, я ведь никому там ничего о себе никогда не рассказывала... Милая девушка! К осени она исчезла вместе с солнцем. Но я поняла, что на все можно смотреть из разных углов и тогда видишь по-другому. И мне от этого стало легче. Пожалуй, это чрезвычайно помогло мне, я душою цеплялась за это в минуты невыносимого отчаяния, когда, казалось, легче умереть, чем жить дальше, прожить еще день! Вдруг передо мной возникало лицо Лиды, и слышались ее слова: «Нет!..» И снова чудилось, что есть, есть это видение по-другому, с другой стороны, из другого угла. И что тогда жалкая обездоленная тундра — прекрасна! И жить делалось легче. Можно было все вытерпеть и жить дальше.

Махмеда потом убили. Но украинка еще до этого повесилась. Она была всегда так тиха, что и смерть ее прошла как-то бесшумно. А я в ту ночь вышла в умывалку, безжалостное желтое солнце равнодушно катило по бледному небу, я глядела в окно и не видела тундры из-за пелены душных, ничего не облегчающих слез. Не за себя в ту ночь, а за всех, за ту несчастную с ангельским личиком, и несть им числа... Боже, как много их было!

Нас, нескольких из наиболее хилых, повели на рентген в каторжанский мужской ОЛП, далеко на берег реки Воркуты. Был солнечный теплый день, тундра цвела, кочки поросли высокой густой травой, среди которой поблескивали там и сям оконца воды. Разных птиц было видимо-невидимо. Особенно милы были кулики, с важным видом они так серьезно долбили длинными носиками болотистую землю и, запрокидывая головки, что-то глотали. Комаров почти не было, слишком мы были далеко на Севере. Но самое интересное — и летом я видела это несколько раз, а зимой часто — было, когда вдруг по тундре мчались нарты, запряженные оленями — четверкой, цугом по двое, и, стоя на нартах, ненец что-то кричал, размахивая палкой. Нарты ныряли с кочки на кочку, прорезая траву, как по волнам, перескакивали через озерки и вихрем исчезали из глаз. Удивительное зрелище. От него тундра делалась вдруг живой, веселила.

Шли мы лениво, останавливались отдыхать. Обратно мы должны были вернуться лишь к вечеру, и конвойные нас не торопили. Не помню ни одного злого конвойного из тех, кто водил нас на работы. Это были добродушные, даже вежливые молодые солдатики. Только один был страшный — начальник конвоя, молодой, но о нем потом. В одном месте у поворота черной реки Воркуты на берегу росли невысокие деревья! И кусты. Место это прозвали «Швейцария». Мы перешли мостик-кладку на другой берег и наконец добрели до места назначения. В тот день сюда понавезли и попривели еще много заключенных, и мужчин и женщин, делали проверку на туберкулез. Поэтому на ОЛПе было оживленно, в стационаре толпился народ, все разговаривали друг с другом, знакомились, даже флиртовали. О, эти лагерные романы! Я никогда не могла понять, как они возможны в тех условиях. Когда все, кому не лень, видели это, комментировали и прочее. Публичная связь. Я не говорю о любви, которая подчас вспыхивала там в людях. Это-то было понятно. Хоть в любви найти поддержку, утешение. Но любовь редко посещала заключенных, а чаще всего это бывала чисто физическая связь. «Природа требует, гражданин начальник», — ухмыляясь, говорили блатные, когда их заставали на месте «преступления», ибо половая связь между заключенными мужчинами и женщинами преследовалась законом. Конечно, чаще всего начальники на это смотрели сквозь пальцы и уж совсем не обращали внимания на лесбос и педерастию. Это было в порядке вещей, этого не могло не быть.

Доктор, интеллигентный пожилой человек, после осмотра сказал мне, что ТБЦ у меня нет. Кто-то предложил мне и еще одной женщине «пойти посмотреть на сумасшедших каторжан». Их содержали в большом бараке, стоявшем поодаль, на самом берегу реки Воркуты. На окнах были чугунные решетки, двери на запоре. Провожатый долго стучал. Наконец нам открыл толстый румяный пожилой каторжанин в белом халате. Как у всех каторжан, у него на спине и внизу на штанах был пришит лоскут с номером. Он исполнял обязанности медицинского брата, и с ним жил санитар, тоже румяный, толстый, пожилой. Они были похожи, как два близнеца. «Муж и жена», — шепнул мне провожатый. Мы вошли в их «кабину» — чистую, теплую, почти уютную...

«Хотите сумасшедших каторжан посмотреть? Ладно. Только через глазок. А к ним нельзя. Разорвут», — сказал старший из них. Он взял огромную связку больших тяжелых ключей, отпер еще дверь, и мы очутились в длинном коридоре, в который выходили двери с засовами и замками. «Глазки» были довольно большие, и в один из них я заглянула: одно из самых тяжелых впечатлений за весь мой срок... Камеры были довольно просторные, но темные, из-за чугунных решеток на окнах свет еле проникал сюда. Воздух спертый, затхлый. В полумраке я разглядела фигуры людей, они бродили по камере, завывали, кто-то крикнул и бросился к глазку, но глазок быстро захлопнул этот сытый розовый медицинский брат. Я настояла на том, чтобы меня выпустили, а другая женщина захотела на всех посмотреть. «Они — вечники. Есть такие, что молчат. Большинство — буйные. Мы всегда тут жизнью рискуем. Да им, что чистить у них, что нет, — все равно как звери. Разве это люди!» — сказал, жалуясь, санитар. Я была рада уйти, но как кошмар меня долго преследовало воспоминание о сумасшедших каторжанах. Несчастные... несчастные... Может быть, вот среди таких сидел Радек, которому «сохранили жизнь» на бухаринском процессе в 1936 году.