Шел 1949 год, прошло около двух месяцев, как меня взяли в театр, и за это время успел уже повеситься бедный Саша Стояно, дай ему рая, о Господи, хотя бы за то, что у него была такая короткая, но такая несчастная жизнь. И еще за то, что он послал «по воле» мою первую после ареста телеграмму домой, и еще за то, что он великолепно играл на рояле, а главное, помогал, как мог, всем, кому попало, буквально делясь последним куском. Был он артистичен, работал в театре не за страх, а за совесть. Он был тоже «на вольном поселении» и жил одиноко — небрежный в одежде, лохматый, с интересным, умным лицом. Бедный Саша Стояно...
Георгий Иванович с самого начала угрюмо приглядывался ко мне, подошел однажды и сказал:
— Мне говорили, вы на рояле умеете играть. Пойдемте-ка, посмотрю, как вы с листа разбираете. — После чего он предложил мне аккомпанировать хору, строго сказав:
— Иначе вас спишут, и придется вам работать на общих работах, а ведь на них вы быстренько загнетесь. Будете здесь хору аккомпанировать, на сцене иногда играть и библиотеку вести. Кое-какие клавиры надо переписать, оркестровки будут в вашем ведении.
Он продолжал:
— Надо партию виолончели, просил Микоша, переложить для скрипки, и много всякого такого. Работы хватит, но это работа в театре, в закрытом помещении, в тепле, не в пургу среди блатных... Смотрю я на вас, пока что вы себя соблюдаете, но я вам говорю: через год вы уже станете с кем-то жить, а потом по рукам пойдете; я много вашей сестры перевидал, ни одна не уцелела, вы меня не уверяйте, я через годик на вас посмотрю.
Через год Георгий Иванович стал относиться ко мне с подчеркнутым уважением, доверил мне всю «библиотеку» — так называлась маленькая комнатушка наверху, слева от осветительной будки. Я прозвала ее «каютой». Там находились ноты, клавиры, пьесы и книги, которые нам выдавала по списку городская библиотека. Список составляла я, выписывая главным образом все, что относилось к древней истории, особенно к Египту. Наш Воркутинский театр странным образом представлялся мне египетской пирамидой... Георгий Иванович редко заходил «проверять» инвентарь, он полностью полагался на мою аккуратность. Он пил все сильнее. О себе рассказывал скупо, но как-то упомянул, что во время войны, не то в сорок втором, не то в сорок первом, уцелел чудом:
— Всех «каэрде» — «контрреволюционных деятелей»— вывели за зону и расстреляли. Просто так. На всякий случай. Я в ту пору в стационаре лежал, болел, про меня забыли, что ли...
Все в театре относились к нему с симпатией и большим уважением.
В библиотечке стоял большой сундук, где хранились клавиры, еще стоял столик со стулом, а по стене шли полки, на которых располагалось вверенное мне имущество.
Окно было двойное, восьмиугольное, небольшое и закрывалось плотным деревянным щитом — в окне и щите было отверстие, из которого в «каюту» торчала длинная жестяная труба, конец ее можно было открывать и закрывать при помощи железной нашлепки. Во время пурги ветер в трубе завывал на все голоса, но в спокойную погоду, когда от мороза щит даже изнутри покрывался снежным налетом, я держала трубу открытой, так как в комнатушке было немыслимо жарко и от отопления, и от осветительных фонарей, которые стояли близко и освещали сцену. Электрики научили меня работать с ними, и в нужные минуты я электрикам помогала. Я поставила себе табуретку под фонарями и смотрела оттуда все спектакли, в которых была не занята. Занимали меня редко на сцене, так как Георгий Иванович считал, что отрывать меня от основной работы нельзя. Один электрик, дай Бог ему здоровья, сделал мне «жулик»-грелку, и я кипятила себе чай в большой банке и даже умудрялась варить картошку, которую мне принес в мешочке добряк Коля Сорока, когда у меня началась отчаянная цинга. Он советовал мне тонко нарезать ее сырую и жевать подолгу. Действительно, нарывы во рту прошли недели через две, рот перестал мучительно ныть.
В углу моей «каюты» вдруг появился на житье большой черный паук. Я очень его полюбила и старательно кормила хлебными крошками и водичку ему ставила в блюдечке — ведь мух-то не было! Еще жили в моей «каюте» крысы — в театре их вообще было много. Один маленький черный крысенок бесстрашно появлялся на стеллажах с нотами. Он совсем меня не боялся, но и ничем мне не мешал: миленький крысенок!
Иногда кое-кто из вольных актрис — таких у нас было четыре-пять человек — приносил кому-нибудь из нас то кусок пирога, то котлету. Однажды молодая уборщица нашего театра, с которой я очень редко общалась, через неделю после своего освобождения принесла мне в судках целый обед: настоящий борщ!.. Не забыть мне этого, а имени ее не помню. Дай ей Бог счастья! Каждое малейшее проявление человеческой доброты радовало, как неожиданное чудо, и облегчало наш путь.
Свободное копирование
