Я работала каждый миг, чтобы не думать, не вспоминать. Больше всего я боялась заработать новый срок — «лагерный» (о чем на первых же порах предупредила меня хористка театра Вера Владимировна Флекель, пожилая, но милого вида крымчанка, попавшая на Воркуту после немецкой оккупации из Ялты, — с голодухи она сожительствовала с каким-то немцем).
Я избегала в лагере и театре общения и разговоров. Единственное, чего мне хотелось, — это остаться незаметной, незамеченной. Я никому ничего о себе не рассказывала и всех сторонилась. Позднее, уже после театра, в лагере «Горняк» на Сивой Маске, я подружилась с Женей Шмидт и Леной Ильзен, которые и по сию пору остались мне близкими подругами.
Отводила в театре я душу за роялем в часы перерыва, когда всех уводили в зону, а мне подчас удавалось остаться под предлогом, что надо отрепетировать аккомпанемент или переписать ноты. Музыка, неведомо как, утишала горе, не исцеляя его... И еще писала стихи — вернее, они писались сами, запевались во мне, как песни. От них тоже становилось как-то легче...
Театр был небольшой — на четыреста тридцать два места, но уютный, и в нем всегда было тепло, и мы все были глубоко ему преданы. Воркутяне с большой охотой его посещали, и у театра даже было прозвище — «Жемчужина Заполярья».
В первых рядах сидело начальство, конечно. Спектакли шли слаженно, старательно отрепетированные, актеры действительно «отдавали себя сцене», и атмосфера была отменно творческой. Эти спектакли доставляли истинное удовольствие даже искушенным театралам — людям, избалованным лучшими московскими постановками. В театр отбирали людей талантливых. А мы все не только любили наш театр, но и были так ему благодарны: ведь он был не только прибежищем, но и давал возможность соприкосновения с искусством. Не хлебом единым...
Передо мной вереницей проходят актеры, хористы, оркестранты, рабочие сцены... Две юные красавицы — Маргарита и Адочка Резвих, особенно Маргарита, такая красивая, что глаз нельзя было оторвать. Она пела, а Адочка танцевала. Их отец был немецкого происхождения, и всю семью отправили в начале войны на Воркуту, на так называемое «вольное поселение». Девушки жили с матерью, русской оперной певицей Новоборской, не в лагере, а в городе Воркуте на квартире. Обе были талантливые и очень милые. Юноша из Минска Володя Светлов пел и в опере, и в оперетте, но роли у него были не из главных. Были еще две удивительно хорошенькие девушки — Римма Романова и Таня Палагина, блондинка с глазами как фиалки. Но я со всеми держалась особняком. В лицо я помню многих, но как их звали — забыла.
Помощник режиссера Леша Горячев, молодой ленинградец, интеллигент, болельщик за каждую постановку. Он воевал и попал в плен, а после очутился на Воркуте.
Красивая костюмерша Зоя Павловна из Усть-Цильмы, куда она звала меня приехать на жительство после моего освобождения. У нее был небольшой срок. Вся она была какая-то плавная, очень русская, мне до сих пор хочется ее навестить.
Георгий Иванович Жильцов, хормейстер Воркутинского театра, в прошлом учитель из Читинской области, в 1937 году был сослан в Воркуту как троцкист и, отсидев десятилетний срок, был прикреплен к оной навечно. Он никогда троцкистом не был.
Строгий, даже грубый старик, в работе взыскательный и придирчивый, в свободные минуты балагур и насмешник, он сильно пил и в пятидесятом году спился вконец. И помер — царство ему небесное, если таковое есть, ибо на земле ему жилось крайне горестно...
Свободное копирование
