Долгое будущее - 462

С Евгенией Михайловной Добромысловой, пожилой интеллигенткой, взятой из Ленинграда, возможно, всего лишь за «происхождение», мне было приятнее и легче в театре, чем с другими. Она прекрасно играла на рояле. Она, как и я, жаждала свободы, страстно и наивно верила разным слухам, что всех вдруг освободят, и ждала, умная, прекрасный человек... Она вскоре умерла от случайного отравления. В осенний вечер мы в одной с ней паре возвращались из театра в лагерь, и она жаловалась на сильную боль; ночью фельдшер предложил ей промывание желудка, но она отказалась; я сидела подле нее, пока под утро ее не взяли в стационар (лазарет), а через сутки ее не стало... И страшная Женька Белоусова — актриса театра и певица из заключенных, — захлебываясь от возбуждения и блестя голубыми глазами, рассказывала всем желающим, как присутствовала на вскрытии ее тела. Евгения Михайловна терпеть Женьку не могла и знала, что та стукачка, о чем предупредила и меня. Но только гораздо позднее мы поняли, что Женька еще и воровка.

Помню, как-то я написала Евгении Михайловне стихи, утешая ее, что она вернется на волю и что мы с ней

Забудем вышек странные кресты

И я и ты...

Она обрадовалась моим стихам как доброму предсказанию, бедная, бедная, ни в чем не повинная...

Ярко выделялась среди нас талантливая московская балерина Лола Добржанская, косоглазая и прелестная, жена актера Мартинсона, который продолжал благоденствовать в Москве. Лола до ареста жила в свое удовольствие, но на беду влюбилась в красивого иностранца, к тому же еще из голландского посольства! Умница, острая на язык и обаятельная, она хотела умереть и постоянно об этом говорила. Умирая от полярной желтухи, она поручила мне, если я уцелею, повидать в Москве ее сына Сашу, передать ему привет от матери... что я позднее и исполнила, когда уже освободилась. После смерти Евгении Михайловны Лола стала мне ближе других. Блатные обожали Лолу, и все в театре ее любили. Она была лихой гусар, бесстрашно одним прыжком прыгала вниз с большой высоты на сцену, и на лету ее подхватывал тоже один из заключенных — москвич танцовщик Ванечка Богданов. Это было в «Холопке». Гусары кутили, и Лола плясала цыганскую пляску. Хоронили Лолу, желтую как шафран, в гробу, обитом серебряной бумагой, который сделали для нее в театре. За гробом, как надлежало, не шел никто, кроме одного конвойного...

Вышеупомянутая Женька Белоусова, ныне заслуженная опереточная дива провинциальной оперетты, в ту пору молоденькая талантливая красотка с тяжелой нижней челюстью и сильным голосом, стала сразу же одной из ведущих актрис Воркутинского театра. Это была циничная, прошедшая огонь, воду и медные трубы девка при немцах в Пскове. Она выдала псковских партизан, потом перекочевала с каким-то немецким генералом в Ригу, где ее и взяли после войны советские власти. Вначале приговорили к смерти, но ввиду ее молодости смертную казнь заменили пятнадцатью годами каторги. Она не замедлила стать любовницей некоего начальника лагерей, по ее словам, генерала Деревянко, и ей заменили каторгу десятью годами исправительно-трудовых лагерей. При его содействии она попала в Воркутинский театр и пользовалась успехом, но нравственное чувство в ней абсолютно отсутствовало. Впрочем, пусть о ней пишут другие. Мне неприятно писать на этих страницах о ней. Перечень неприглядных ее поступков в театре и в лагере обилен.

Была у нас еще яркая «дива» Лиана Кинисманова из Польши. Она чаровала меня своим пением. Репертуар был у нее советский. Когда она пела про «Одинокую гармонь» или «Я тоскую по Родине», хотелось плакать. Она и внешне была по-своему привлекательна, несмотря на полноту, а главное сексапильна, чем широко пользовалась. Вскоре за очередной скандал ее «списали» из театра. Срок у нее был небольшой, с нашей тогдашней точки зрения: всего-то пять лет!

Коля Сорока попал на войне в плен и бежал из немецкого лагеря в Италию, где партизанил, а после войны вернулся на родину. Тут его сцапали и препроводили на «вольную высылку» в Воркуту. Он играл на скрипке, а когда умер хормейстер Георгий Иванович Жильцов, Сорока стал нашим хормейстером. Он однажды принес мне мешочек сырой картошки, когда у меня началась цинга, и всегда по-доброму ко мне относился. Он был влюблен в красавицу Алмазу Балта из Баку — танцовщицу. Он повесился в один январский день в 1951 году. Мир праху его...

Костя Иванов тоже был в плену и бежал и так же попал на Воркуту, но уже сразу в лагерь. Красивый, высокоодаренный актер, хороший человек, интеллигент, ленинградец. Он повесился с тоски на чердаке Воркутинского театра в 1950 году. О, как печально... Так ясно встал он сейчас передо мной... Как он шел тогда по коридору мимо меня с черным лицом, и мне хотелось броситься к нему, что-то хорошее сказать! Но я не осмелилась... Когда пришло время уводить всех в лагерь, его хватились, хотели уже объявить побег... Упокой, Господи, душу его.

С искренней симпатией вспоминаю хороших людей, старика Харламова, Валентину Георгиевну Токарскую, Рафаила Моисеевича Холодова и многих других. Это были люди культурные, достойные уважения и талантливые артисты. Токарская умная, элегантная, умела блестяще исполнять любую роль, любую песенку.

Но талантливее всех был Изя Вершков (Израиль Львович Вершков).

Когда его арестовали, ему было двадцать три года и он учился на третьем курсе ГИТИСа в Москве, где был «сталинским стипендиатом». Дали ему восемь лет лагерей по статье 58-10 и сослали в Воркуту. Талантливый, красивый, с правом на блестящее будущее, ни в чем перед Родиной не виноватый... «Сыграем Ромео», — говорил ему в ГИТИСе Завадский... Родители Изи — жители Киева: отец портной, простая еврейская семья. Когда его привезли на пересылку, доктор Нимбург, заключенный, работавший в нашей лагерной больнице, вызвал туда меня, познакомил с Изей и просил уговорить Мармонтова взять Изю в театр. Я пошла к Мармонтову. Должна сказать, что у меня безошибочное чутье на талантливых людей. Я убедила Мармонтова. Изю Вершкова взяли в театр, где он сразу же стал играть первые роли. Все в театре и в городе полюбили его. Мать его приехала на Воркуту и тайно повидалась с сыном — молодая красавица чисто украинского типа. Однажды вечером за кулисами после спектакля — шла оперетта «Акулина», в которой он играл главного героя — Берестова, Изя стоял печальный и, увидев меня, сказал:

— Так хочу поговорить с вами, Татьяна Ивановна. Я завтра зайду к вам в библиотечку, можно?

Наутро он попал под грузовик, когда из лагеря они все шли в театр, — Изя бросился помогать вытаскивать грузовик из снега. Вольные и все мы оплакивали его гибель. Ему только что исполнилось двадцать пять лет. Его, как и миллионы лучших людей России, раздавила сталинская зловещая эпоха. В июне, когда стаяли снега, приехала его мать. Из молодой красавицы она превратилась в старуху. Она упала около лестницы в театре и ползла по ступенькам, обливаясь слезами:

— Вот здесь его ноженьки проходили...

Мне было бы легче, если б я одна испытывала горе или если бы нас было немного, но кругом было несметное количество таких же несчастных... Горы людского горя!