Март 1971 года. Москва
Дорогой Григорий Маркович.
Вы сказали, что собираетесь писать о Воркутинском театре и о его создателе Мордвинове, которого я, к сожалению, не застала, и просили написать Вам, что я о театре помню.
В конце 1948 года, после года тюрьмы на Лубянке и в одиночке тюрьмы в Лефортове, меня отправили на Воркуту, присудив мне восемь лет по статье 58-10. Я шла по делу одна. Прямо с Воркутинской пересылки меня взяли в театр. Директором был в ту пору Мармонтов. Мне устроили прослушивание, которое помню смутно... Я была убита всем, что случилось, и сразу же по принятии в театр меня положили на два месяца в стационар. Помню, на моем просмотре были Вы, Мармонтов, Николай Иванович Быков и Саша Стояно. Не помню, был ли еще кто.
Считалось, что попасть в театр — великое счастье. Так оно, несомненно, и было. Работать в театре значило работать в тепле, в закрытом помещении, в «человеческих условиях», при культурном с нами обращении и даже некоторых лагерных привилегиях по сравнению с другими заключенными, ибо ведь актерам надлежало развлекать начальство и вольных.
В театре ставили оперы, оперетты, пьесы. Помимо заключенных работало еще и несколько вольных актеров. Я делала все, что угодно: играла в драме, комедии, оперетте, аккомпанировала хору и певцам, транспонировала оркестровки, переписывала клавиры, при случае могла написать вставную песню или стихи в какую-либо пьесу. И на моем попечении была помимо нотной еще и передвижная библиотечка. Последние два года моего пребывания в театре я получала зачеты день за день.
Никогда не забуду: однажды, когда нас вели в театр, бушевала грозная пурга. Конвой утром повел в театр из женщин только портниху Елизавету Михайловну и меня, остальных оставили «в зоне». Я еле доплелась, мучимая жестоким фурункулезом, с высокой температурой, понимая, что если пурга не утихнет, то ночью обратно — около семи километров по тундре — до лагеря мне не дойти. К ночи пурга стала еще свирепее. Из зрителей на спектакль не пришел никто. По театру слонялись мои притихшие братья-заключенные, с ужасом предчувствующие пытку возвращения в лагерь по пустынной тундре. Я пошла в кабинет к Григорию Марковичу, попросила: пусть оставят нас в театре, нам не дойти обратно, мне не дойти — я больна — просите! Пусть оставят нас на ночь в театре!
Беспрецедентная просьба, конечно.
Он молча посмотрел на меня, снял телефонную трубку и сумел уговорить начальство. Через несколько минут по театру раздался его громкий голос:
— Приказ начальника лагеря: людей обратно в зону не выводить — оставить в театре!
Конвойные тоже обрадовались, уж не говоря о нас...
Помню ту блаженную ночь в крохотной комнатушке рядом с осветительной будкой; я проспала до утра на длинном сундуке с клавирами, укрывшись ватником, понимая, что Григорий Маркович спас нам жизнь.
И еще воспоминание. Когда всех нас, заключенных, удалили из театра и меня отправляли на этап, один из вольных — муж Анны Моисеевны, костюмерши театра, — вошел в наш барак в лагере, отыскал меня, сунул мне в руки узелок и ушел, шепнув на ходу:
— От нас и Литинских.
С женой Литинского — Ольгой Владимировной — мы только раза два глазами друг с другом «поговорили», ни разу не поговорив словами.
В узелке были сокровища: шесть апельсинов, новая рубашка, теплые шерстяные носки и еще что-то столь же нужное, заботливое, драгоценное. А главное: память людей, их сочувствие, поданный ими знак, что тебя не забыли! И я никогда не забуду. Даже этап предстал мне с той минуты в другом свете, не как окончательная погибель...
Помню, Литинский — румяный, плотный, с копной темных с проседью волос, озабоченно носился по театру. «Стин!» — гулко отдавалось во всех углах. «Стин!» Откуда-то медлительно, лениво появлялся Игорь Афанасьевич Стин, завхоз театра, тоже из заключенных — немолодой сероглазый человек с тонким лицом и безукоризненными манерами. Иногда во время спектакля он поднимался в осветительную будку, входил в мою «каюту» и молча подолгу сидел на сундуке, разглядывая свои действительно на редкость красивые руки. Однажды, к моему великому удивлению, он сказал мне:
— У вас глаза как серые розы.
У него был роман с Тамарой Васильевной Юнгфер, из вольных, пианисткой нашего театра. Она окончила Московскую консерваторию, была молода, недурна и любила выпить. Опьянев, она была способна на дикие выходки: ругалась, кусалась, но заключенным, по-видимому, особого зла не причинила, хотя, будучи замужем за офицером из оперативного отдела, легко могла «списать» из театра любого из нас. Гораздо позднее я поняла, что Юнгфер ревновала меня к бедняге Стину, с которым я и двух слов не сказала. На второй же месяц моей работы в театре наша старая пианистка, на этот раз из заключенных, — Евгения Михайловна Добромыслова — сказала мне, что Тамара Юнгфер пустила обо мне слух, будто я «пишу характеристики» на наших бедных актеров... Впрочем, так говорили о многих. Я стала всех сторониться.
Свободное копирование
