Вскоре принесли завтрак. В двери открылось маленькое окошко — «кормушка», и чья-то рука протянула миску с кашей. Красно-синий карандашик я сунул в кусок хлеба, переданного мне еще Еленкой. (Этот иссохший кусочек хлеба, больше похожий на минерал, и в нем, как какое-то геологическое включение, карандашик-горошина цел до сих пор, пройдя бесчисленное количество самых разнообразных обысков. Теперь это реликвия.)
Тянулся томительный день. Кругом ни звука. Только в маленькое окошко доносится гул летающих реактивных самолетов. Хочется стряхнуть этот дурной сон. В камере жарко и душно. Хочу прилечь и забыться. Это мне удается на какой-то миг. Но лучше бы и не засыпал. Внутрь камеры с грохотом падает дверка кормушки. Я открываю глаза и вижу злое, почему-то похожее на крысиную морду, лицо надзирательницы. Она громким шепотом что-то кричит мне. Я думаю, что она зовет, срываюсь с койки и бегу к двери. Но мне в лицо с тем же грохотом захлопывается кормушка. Ничего не понимая, ошалелый, иду к койке и ложусь спать. И опять все повторяется. Только теперь соображаю, чего от меня добивается эта отвратная морда — нельзя спать. Нельзя лежать. Сижу без мыслей в голове, раздавленный всем происшедшим. Обед: суп — крупа и рыба, на второе каша. К вечеру жара и духота уменьшаются. Начинаю перебирать в памяти события вчерашнего дня.
Теперь понимаю, что когда пришел час арестовывать меня, в Москве узнали, где я нахожусь. Запросили Рыбинск, Волгострой. Вот тогда и вызвали в отдел кадров, чтобы убедиться, что я здесь. А когда за мной поехали в Переборы, надо было узнать, что я дома. Тогда и позвонили по телефону по первому пришедшему в голову поводу. Меня очень беспокоило, не пострадает ли Еленка из-за меня. Ведь от этой публики можно ожидать чего угодно.
Наступил вечер. Разрешили лечь спать. Но только я заснул, как меня подняли, вывели за железную дверь большого коридора в маленький коридор с простыми дверями — канцелярия тюрьмы. Там выдали квитанцию на отобранные накануне деньги и оформили мой отъезд. Появились вчерашние провожатые, и на черной «эмке» тронулись. В машине оказались еще двое спутников. На вокзале мы сели в поезд Ярославль-Москва, заняв отдельное купе. Для этого мои провожатые попросили двух пассажиров средних лет, мужа и жену, переместиться напротив, на боковые места. Супруг ничего не понял или не подал вида, а в глазах мадам я читал неподдельный ужас, когда она украдкой поглядывала на меня — она все уразумела. Правда, нашу компанию понять было не трудно. Из-под пиджаков у сопровождающих торчали кобуры пистолетов, а вещей никаких. Зато я был с узлом и неподвижен, а ботинки без шнурков. Все это и оценила мадам.
В вагоне и на перроне, несмотря на час ночи, обычная сутолока. Провожали, шумели, прощались. Ехали какие-то студенты, видно, только поступившие, счастливые, оживленные. Их разговор в соседнем купе шел о «педиках и медиках». К студентам подсел полнеющий, интеллигентного вида, уже успевший переодеться в полосатую пижаму гражданин. «Педики? Но это не совсем прилично», — ввязывался он в разговор. Педики и медики смеялись и его намеков не понимали. Я завалился спать. Провожатые спали по двое. Утром двое сопровождали меня в туалет, не разрешив запереть за собой дверь.
Свободное копирование
