За окном проплывали знакомые до мельчайших подробностей места, где я провел детство — Загорск. С высокой насыпи, по которой шел поезд, были хорошо видны домик и двор, где мы жили до 1934 года, и откуда уехали в Среднюю Азию. Величественная Лавра. Замелькали подмосковные дачи и тоже такие знакомые места... Но вот и перрон Ярославского вокзала. Вагон зашумел, засуетился и опустел. Мы с места не трогались. Лишь один провожатый вышел на перрон. Через некоторое время к окну подошел человек и спросил: «Вы к такому-то?» — и назвал фамилию, которую я не запомнил. «Да», — ответил старший, и мы стали выходить. Встретивший нас имел довольно потрепанный вид, и никак нельзя было сказать, что он принадлежит к той самой солидной и мощной организации, одно название которой заставляло трепетать сердца людей. На нем были потертые брюки, стоптанные полуботинки, грязноватая рубашка под галстук, но без оного, с железной проржавевшей запонкой на воротнике. Щеки не бритые. Так и казалось, что выскочил он из дома после вчерашней выпивки промочить горло. Но человек он был, видимо, деловой. Как только мы сели в черную «эмку» (он расположился рядом с шофером, а четыре человека и я, друг у друга на коленях, сзади), он приступил к допросу: «Где ваши вещи? По какому адресу? У вас ведь орден, кажется, был? Где он?» Задавал и еще какие-то вопросы. Ярославцы присмирели, от той непринужденности, какая была у них в вагоне, не осталось и следа. Ехали по улице Кирова, затем по площади Дзержинского. Машина свернула вправо и остановилась у тротуара в начале улицы Дзержинского. Не вылезая из машины, мой поношенный столичный провожатый указал совсем притихшим ярославцам, куда им надо явиться, и мы вышли. Мимо прошла молодая женщина в летнем платье с рисунком из крупных цветов желтых, розовых и светло-коричневых оттенков. Эту теплую цветовую гамму я почему-то запомнил отчетливо. С тротуара мы вошли в подъезд. Какие-то коридоры, проходные комнаты. В одной из них сидело несколько праздных солдат. Пройдя все это, вышли во двор с уходящими ввысь стенами и окнами. Окна одной из стен закрыты железными коробами — «намордниками» — внутренняя тюрьма. Двор под этими окнами отгорожен плотным высоким дощатым забором, выкрашенным темно-зеленой краской.
Свободное копирование
