Первую ночь я провел все в той же комнатушке, расположившись в углу за стойками коммутатора. Часов в пять утра меня подняли какие-то два типа в гражданском и повели на вокзал. Мы сели в поезд и поехали в сторону Ярославля. Старший из провожатых все время напевал под нос песенку «Расцветает в поле лен». Впоследствии эту песенку, часто передававшуюся по радио, я не мог слушать равнодушно. Станция Всполье — край Ярославля. На «эмке», которая нас ждала, поехали по улицам города и остановились около большого помпезного здания с огромными окнами. Вошли в роскошный вестибюль. Ковры, пальмы, мраморная лестница, огромный, в рост, портрет вождя. Мы двинулись влево вбок, попали в простенький коридорчик, еще коридорчик и железная дверь, а за ней длинный пустой коридор с множеством дверей и с двумя фигурами, одна из которых что-то высматривала, согнувшись и приникнув лицом к двери — внутренняя тюрьма.
Мои провожатые исчезли, а меня ввели в пустую камеру и начали обыскивать. Надзиратель первым делом посмотрел в рот и в прочие места, где, теоретически говоря, можно что-то спрятать. Для этого велено было раздеться догола. Затем он стал обыскивать вещи. Делал он это не спеша, без тени неприязни, перетирая в пальцах каждый шовчик, каждый рубчик одежды. Заветную бумажку еще раньше я сунул в шов для резинки в трусах и с облегчением увидел, что трусы подозрения не вызвали. Отпоротые пуговицы и всякую мелочь из карманов надзиратель сбрасывал прямо на пол. Я стоял поодаль и смотрел. По мере обыскивания одежда мне отдавалась. У меня в карманах было несколько гильз от малокалиберной винтовки — остались еще с весны, когда мы, студенты, стреляли в тире. Гильзы полетели на пол, а вместе с ними красно-синий карандашик, который я всегда носил в кармане. Этот карандашик после долгой службы и многократных заточек превратился в красно-синюю горошинку, и я им почему-то дорожил. В середине обыска надзирателя куда-то позвали, и он вышел, поставив в дверях женщину-надзирательницу (значит, в коридоре были и женские камеры). Она приглядывала за мной, но и посматривала вдоль коридора. У меня возникла озорная мысль — схватить карандашик, когда она отвернется. Это я и сделал, но надзирательница, видно, боковым зрением заметила какое-то мое движение и тут же позвала напарника. От его спокойствия и миролюбия не осталось и следа: «Что сделал? Что поднял?» — со злым шепотом налетел на меня. «Да, йот, хотел гильзу поднять». — «Какую гильзу?» — «Да вон, лежат», — указал я на разбросанные на полу гильзы. «Нельзя этого, иль не знаешь», — уже спокойно прошипел надзиратель и стал кончать обыск, а карандашик лежал у меня в кармане. Наконец были проверены продукты, и меня повели по коридору и где-то посередине открыли дверь. Я вошел в камеру. Квадратная, довольно большая комната с небольшим высоко расположенным продолговатым окошком с форточкой, забеленными стеклами, массивной решеткой. Железная койка, пристегивающаяся к стене, табурет, стол, в углу деревянная благоухающая бадейка — параша. Тишина.
Свободное копирование
