2 июля. Воскресение. Русскую историю обозреть бы также как "Сущность религии" Фейербаха. Т. е. сущность русской истории, ибо каждая вещь имеет свою сущность. Что она? и на что пригодна? Сущность фосфорных спичек и т. п.
Степь. Кругом горизонт, точно сидишь на поверхности огромнейшего глобуса. Жаворонки поют без умолку. Много пород. Вот бежит с вострым хохолком такая изящная благородная фигура, точно какой-нибудь камер-юнкер. Вот другой несётся величиною, как перепел. И все в одиночку или редко паркой. Там торжественно махает крыльями ястреб-лунь, отыскивая молоденькую птичку или молоденького суслика. Вот другой поменьше давно уж сидит на шляху и терпеливо дожидает тоже молодого жаворонка. Подле вас с разных сторон почувствовали ваше присутствие овражки. Выскочит из норы станет недвижимым столбиком,сияет светлый глазок и как будто отыскивает ваш глаз, свиснет раз-другой, а сам скорей юркнет опять в нору.
Вообще я заметил, что все животные — кроме глупых коров, овец — отыскивают ваш взгляд и кажется по взгляду судят, кто вы такой — чи враг, чи мирный человек. По крайней мере утка, когда подходил я к утенятам или качатам, всегда выворачивала кверху голову, отыскивая мой глаз и пристально всматривалась, испытующим глазом хотела узнать, какое намерение я имею в отношении её любезных утят. Свинья смотрит больше на ноги, размышляя, вероятно, или задавая себе вопрос не съедобны ли они, нельзя ли их покушать. Лошадь также смотрит прямо вам в глаза. О собаке говорить нечего. Для них в человеке кажется один глаз только и существует, т. е. как предмет, который они понимают.
Степь пахнет большею частию скотским потом. Но надо сказать, что трава с каким-то сильным запахом. Например, сухое сено — точно розовый табак. Когда зелено — вид недурён. Впрочем, и не очень хорош. Вот молочай желтеет целые десятки вёрст. А вон чернеет какая-то трёхугольная полоса — это баштан. Чернеют здесь только шляхи и шляшки. На горизонте темнеют могилы.
Ночью стон чайки. Дикий ужасный крик чабана как крик форейтора (ямщика) в почтовой карете, когда он кричит.
Вчера Иван Петрович {И. П. Вольский.} ужасно вспылил на меня за то, что я его же обвинил за неприятности поездки его с попом в Екатеринослав. Поп предложил ему ехать вместе, сказав, что квартира у нас будет славная и с этой стороны мы будем обеспечены. Что же вышло. Приехали, остановились у какого-то чиновника. Иван Петрович валялся на диванчике, подложив сальную подушку. Обедал у Морица и дома вообще не жил. Предложив из деликатности: что я должен буду? — он получил уклончивый ответ, которым однакож прямо сказали что "пожалуйста". Какое разочарование. Но что дать? Чиновник. Мало дать как-то совестно. Он по-барски дал три рубля. Да самого попа вёз туда и обратно даром на почтовых. Бричка была поповская? За всё за это ни слова приветливого.
Надо заметить, что поп ещё из самых умных и чувствительных здесь людей. Таковы здесь обычаи. Человечности нет, общежительности. Например, наш хозяин набрал нынче малины и повёз на базар продавать по 30 копеек фунт. По нашим обычаям следовало нам принести тарелку в поднос. Он мог быть уверен, что она будет оплачена. Тем более, что мы уже с полведра водки испоили на них, ласкаем детей. Иван Петрович фунта два конфет роздал им; я раза три давал монпансье. Сидору во время ярмарки дал 20 копеек на пряники. У нас, как мы переехали на дачу, хозяйка во всяком дворе сейчас же на поклон десяток яиц. А ласки меньше гораздо с нашей стороны. Конечно, яйца оплачены.
История — развитие человека соответственно данной местности, обстановки и всем мелким и крупным обстоятельствам, в каких станет жить народ. Всё равно как и отдельный человек, народ подчинён в своём развитии природной среде, т. е. естественной и среде нравственной, которую он вырабатывает сам. Его религия, верование есть его поэзия, его сердце, он сам. Его промышленность, хозяйство, экономия — есть его ум, смысл. Всё это поставить во главу угла и провести историю русскую как одного человека. Химеры византийские чем были лучше или хуже собственных, чему помогли и что остановили.
А вон хатка выглядывает одним глазом точно живое что-то. Подъезжая к хохлацкой деревне, прежде всего издали ещё завидишь множество каких-то великанов, стоящих с растянутыми руками, иные подпёрлись в бока, точно мужички громадные собрались на горе да и посматривают вниз в балку, на речку, на свои чуть видные хаты, бесконечные плетни, свиные хлевушки, лачуги, каморы. Вон дымок тянется струйкой из трубы, сплетённой из ветлы и вымазанной глиной с кизяком, а вот уже слышен и запах этого кизяку или кирпичу, что поднят из хлевов и загонов, нарезан квадратами и высушен на горячем солнце.
Совсем особенный запах нисколько не напоминает нашей деревни, не напоминает этого запаха от хвороста, которым обыкновенно у нас топят. Здесь кажется всё пропахло кизяком. Как выезжаешь, так и пахнет от этих плетней смазанных также кизяком с глиною, от хат, от мальчишек и девчонок, которые бегают в переулке, от грязных свиней, от волов задумчиво тянущих воз с сеном. Кажется от самого чернозёма пахнет тоже кизяком.
Степной горизонт всегда увеличивает предметы. Вон на линии горизонта пасётся стадо, вы различаете коров, телят, удивляет вас только особый склад скота. А это отара овец. Каждая овца кажет с быка. А вон выдвигаются на горизонте какие-то чудовищные птицы — идут мерно, торжественно — это гуси. Свинья кажет с быка. А если выдвинется воз, так он такой громадой представляется, что не понимаешь, что это такое. Вообще на горизонте всё принимает крупный вид. Человек кажет великаном, по крайней мере глаз или привычное понятие о размерах путается, сбивается с толку. Чем дальше предмет, тем он понят крупнее. Зато если уже очень далеко — овцы кажут вшами или насекомыми. Самая саранча кажет больше своего размера.
Прежде всего вы и путаетесь в этих размерах. Глаз ничем не стеснён, бежит свободно в даль и не может ещё привыкнуть к здешней перспективе, соображая расстояние с готовым понятием о размере чего-либо. Всё равно как в громадной зале — люди кажутся меньше, а здесь при широком горизонте глаз чувствует какую-то тесноту — т. е. отсутствие предметов, например дерева, куста, с которыми бы можно было сравнить свинью, овцу, гуся. Поп говорит, что когда он был в Киевской и Черниговской губернии, ехал всё лесами — тяжело. Как выехал в степь, точно выбрался из чулка.
Пасутся дрофы, журавли. Нынче в Томаковке был самый большой базар. Масла ни комка. Только и бывает, говорят, у немцев. Огурцы в первый раз, по 5 копеек десяток.
Свободное копирование
