Колыма - 60

12 августа

Саня с Колькой ушли в маршрут, а мы с Геной остались, чтобы переработать вчерашнюю добычу.

— Послушай, Гена, — сказал своему напарнику я, — может, сходим к наледи. Там мяса-то много еще осталось? На льду ему ничего не сделается. Медведь, волк да росомаха до него, наверное, еще не добрались, а?..

— Нет, — покачал головой Гена, — я забрал все, что можно. Там такие пустяки остались, что не стоит ноги бить.

— Ну, тебе видней, — ответил я. — А олешек и вправду совсем молоденький, смотри, мясо-то без единой жиринки, телятина.

Потом я накрутил таз фаршу: нажарил котлет и, сложив их в кастрюлю, залил оленьим салом, оставшимся от оленя, убитого Юрой на Элине. Из оленьего седла нажарил горку настоящих кровавых бифштексов. Гена же тем временем нарезал оставшееся мясо ремнями, солил его и вывешивал под марлевый полог вялиться.

На обед был у нас вермишелевый суп на крепчайшем бульоне и те самые бифштексы.

— М-м-м, как вкусно, — говорит Гена, — вот что значит свежее мясо, да молодое к тому же.

— И не просто мясо, — уточнил я, — а чистая вырезка. Существует общепринятое заблуждение, что вырезка — это всякая мышца без костей. Нет, нет и еще раз нет, дорогой Гена. Вырезкой, той, из которой можно приготовить настоящий бифштекс, лангет или антрекот, имеют право называться лишь те мышцы животного, которые не несут нагрузок: седло, то есть мышцы, лежащие в ложбинке у основания ребер, и мышцы, поддерживающие брюхо. Так что, например, у здоровенного быка всего не более десяти килограммов настоящей вырезки, но зато уж это такое мясо... — И я впился зубами в очередной бифштекс.

— Угу, — с полным ртом подтвердил Гена, размазывая по подбородку сок прекрасного кушанья.

— И в настоящей вырезке не может быть ни жиру, ни пленок, ни тем более сухожилий, — продолжал я.

— Не может! — мотнул головой Гена, который, как мне кажется, слегка опьянел от свежей убоины.

— А то ведь как бывает, — философствую я, — продают якобы вырезку говяжью. Смотришь, а в ней пленки и даже, бывает, основания сухожилий. Какая же это вырезка?!

— Никакая! — категорически согласился со мной Гена.

За обедом объелись мы так, что без сил завалились спать и едва не прозевали приход наших геологов.

Вечером я решил провести полную ревизию наших продуктов. Нашим глазам открылась довольно-таки грустная картина: муки две небольших мисочки; сахару три пачки (сахарный песок закончился весь); растительного масла — половина пол-литровой банки. Рис, яичный порошок и сухое молоко кончились совершенно (сливочное масло закончилось давным-давно, еще на Инынье). В избытке (относительном, конечно) остались лишь вермишель, горох, гречка, чай, соль, ну и, конечно, мясо да рыба (этого-то добра в поле обычно хватает). Впрочем, если вертолет прилетит за нами вовремя, то есть числа пятнадцатого или даже шестнадцатого, особенных трудностей с продуктами у нас быть не должно.

На ужин я приготовил тушеную картошку с оленьим языком. Деликатесное, надо сказать, получилось блюдо, особенно в этих условиях. На этом конец луку и картошке. (Впрочем, если быть скрупулезно честным, не совсем конец — осталось пять картофелин на последний гороховый суп.)

Ах, славный российский продукт, милая картошечка (как наши предки могли бунтовать против этого чуда?! Помните знаменитые картофельные бунты?), служила ты нам все эти дни верой и правдой: и как вкусная еда, и как поставщик редких в тайге витаминов, и даже (чего греха таить) как валюта в отношениях с местным населением. Почему, интересно, дома, где ее сколько угодно, не кажется она нам такой вкусной? Может быть, именно потому, что там ее сколько угодно? Ведь никто же не считает деликатесом, например, красную икру на Курилах или черную икру где-нибудь в устье Оби или Лены.

После ужина я выступил с речью:

— Вот что, граждане таежники, на этом кончаем нашу безалаберную жизнь. Вводится режим строжайшей экономии продуктов.

— Каких продуктов? — не понял Колька, как всегда обожравшийся до пределов, дозволенных природой.

— Всех, кроме мяса и рыбы, конечно. Этого добра ешьте сколько хотите. Хлебом и сахаром Басю угощать категорически запрещаю — пусть ест только мясо и рыбу. Хлеб и сахар буду выдавать порциями и, если замечу, что кто-нибудь берет их без спроса, — эта фраза адресовалась, конечно, Кольке, — отлучу от стола вообще.

— Ну да? — усмехнулся он. — Голодным, что ли, оставишь?

— Почему голодным? —- пожал я плечами. — Мяса да рыбы ешь сколько влезет. Хлеба и сахару не дам.

— Темнеет сейчас рано, а он свечей жечь не дает, — наябедничал на меня Колька Сане.

— Ну, во-первых, у костра и так светло, — пожал я плечами, — а во-вторых, вон их сколько осталось, свечей-то, от наших предшественников — жгите их себе на здоровье. Они вполне хорошие, а сколько мы тут еще просидим — неизвестно...

— Почему неизвестно, — встрял Колька, — на пятнадцатое вертолет заказан.

— Это ничего не значит, — махнул рукой опытный Саня.

— Все равно — скряга! — заклеймил меня Колька. — Плюшкин!

— Есть маленько, — засмеялся Гена.