Нас всех высадили с парохода, отправили... мы пошли по домам. Потом мне Борис сказал, что это отец вернул пароход, чтобы его семья, не зная о начале войны, не уехала в Ленинград. Фактически спас её. Ну, у него была власть, он мог такое дело сделать. Я пришёл домой, а мама мне говорит: "Я так и знала, что ты вернёшься. Только что было выступление Молотова, в 11 часов..." - но это уже 23 июня. То есть вот я узнал о начале войны 23 июня, на другой день.
Ну, что - я вернулся на работу, а работал я возчиком в общепите Омском - так он назывался: Омскобщепит, там в Тобольском его филиале... И продолжал работу возчиком. На другой день, 24-го, по-моему, мы всей командой своей - ну, ребята-то были в большинстве комсомольцы, а меня в комсомол не принимали, мне просто отказывали, хотя это было очень обидно тогда: все мои друзья комсомольцы, а я - нет. Меня не принимают, я - лишенец. Мы все пошли в горком комсомола, написали заявления с просьбой отправить нас на войну. Через какое-то время ребятам начали поступать повестки явиться в военкомат. Пришла повестка и мне. Пошли мы в военкомат, там прошли медицинскую комиссию, мне лично написали: "Годен в любой род войск", а потом была мандатная комиссия, во главе которой стоял начальник ГБ местного, тогда - НКВД, народного комиссариата внутренних дел. И мне, значит, отказали, сказали: вас - оставить до особого распоряжения. А ребят взяли, и через какое-то время им прислали повестки - с вещами явиться... И постепенно тех, кто родился в двадцать третьем году, начали отправлять на войну. Я как сейчас помню: шеренга идёт, колонна ребят... В первой шеренге идёт Юрка Ануфриев, наш запевала - и запевает, и вся эта огромная колонна, там несколько сот человек мальчишек, двадцать третьего года, которым... многим ещё девятнадцати даже не исполнилось. Какие девятнадцать! Семнадцать даже не исполнилось некоторым ещё! Двадцать третий год, значит... С семнадцати, да, некоторым было по семнадцать лет. И вот Юрка запевает песню: "Дан приказ: ему - на запад, ей - в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну. Уходили, расставаясь, покидая милый край - ты мне что-нибудь родная, на прощанье пожелай. И родная отвечала: я желаю всей душой, если смерти - то мгновенной, если раны - небольшой, а всего сильней желаю я тебе, товарищ мой, чтоб со скорою победой возвратился ты домой". И вот вся эта колонна подхватила эту песню. И эти ребята шли и были уверены, что победят и очень скоро вернутся, победив фашистскую Германию...
Увы, почти никто из этого набора не вернулся, в том числе и Юрочка, мой друг Юра Ануфриев. Официально он пропал без вести, но это какая-то липа. Не помню, рассказывал ли я или нет, я думаю, что он умер от тяжёлого ранения, потому что его мама получила сообщение, что он тяжело ранен и отправлен в госпиталь - и всё, на этом кончилось. Больше от него никаких вестей не было, на все её запросы, Александре Ивановне, маму его так звали, отвечали, что он без вести пропал. Возможно, он умер по дороге в госпиталь и был захоронен где-то в неизвестной общей могиле. И скорее всего, у всех таких изымали пистончик - маленький такой, похожий на губную помаду футлярчик - в котором лежала записка с фамилией, именем, отчеством, адресом родителей, чтобы в случае смерти могли сообщить им. Дан был приказ Сталина изымать эти самые, и хоронить как без вести пропавших, по очень простой причине: без вести пропавшие считались им, Сталиным, предателями, поэтому им всем, их семьям никаких выплат, никакой помощи - ничего не полагалось. Государству, этому проклятому государству, во главе которого стояли бандиты Ленин, Сталин и иже с ними, было наплевать на всех. Для них люди были - пыль. Но мы тогда ничего этого в общем-то, не понимали. Понимали, что что-то творится неладное, потому что не у одного у меня, а у многих отцы были репрессированы, и там много было ссыльных, много было жён ссыльных, жён расстрелянных, много таких было...
Вот... Вот так проводили Юрку. Через несколько дней ушёл в лётное училище Геннаша Кориков. Потом Севка ушёл, Лёва Касперович... В общем, ушли все, остались мы вдвоём - Боря Панюшкин и я. Боря Панюшкин остался, его не брали в армию, потому что у него была родовая травма, он был хромой от рождения - при родах что-то случилось, и он был хромой. Не очень заметно, но хромой, и его за это в армию не брали. И я - как лишенец, меня тоже в армию не брали.
Свободное копирование
