Одна жизнь - 45

  001_A_009_Deda Vova_2008_05_13 (08-12)

  Вот, распрощался вроде, Андрюша, с тобой, а потом вспомнил и хочу рассказать две маленьких истории, связанные с моей поездкой в Москву, вот та, о которой я рассказал. Сперва - как дело происходило в этой прокуратуре военной. Ну, пришёл я туда - там огромная очередь. Занял очередь. Принимают юристы там - полковники, подполковники, я сижу в этом зале. Вокруг сидят... ну, до 90% женщины - пожилые уже женщины. Это - пятьдесят пятый год... Ну, вот и несколько мужчин, в том числе и я. Сидят - ждут очереди, хлопочут женщины за своих мужей, вот как я пришёл за папу, так и они пришли хлопотать за своих мужей: кто пришёл с просьбой пересмотреть дело, кто пришёл узнать, где похоронен, и какая судьба, неизвестная им до сих пор, уже почти двадцать лет - кто с чем, но все, в общем-то, с одной болезнью. И вдруг из комнаты выходит в генеральской форме человек с погонами, что он в отставке - там такая полоса была тогда - останавливается посреди этого зала и говорит: "Я - генерал Тодорский. Я отсидел в лагерях и тюрьмах двадцать лет. Мне сегодня центральный комитет партии поручил взять на себя пересмотр дел политических заключённых и назначил меня (по-моему) председателем этой комиссии. Я буду этим заниматься до тех пор, пока буду чувствовать в себе силы".

  Ой, ребята, вы бы видели, что произошло! Женщины бросились со своих мест. Они целовали ему руки. Они плакали вместе с ним. Я вот сейчас рассказываю - и у меня в горле комок... Это была потрясающая совершенно сцена. Они надеялись, все они на что-то надеялись, надеялись, что они своих ни в чём не повинных мужей ещё найдут живыми. Вот это - первая сцена, которую я видел и которую никогда не забуду, вот сейчас у меня уже глаза мокрые.

  И вторая сцена - очень похожая, только в меньшем масштабе. Я, кроме этой прокуратуры военной пошёл ещё на приём в КПК. КПК - это комиссия партийного контроля. Пришёл я в эту КПК тоже с заявлением об освобождении и реабилитациии отца. Ну, там немного было народу, не меньше десяти человек сидели в очереди, чтобы, значит, сдать в окно заявление там своё, бумаги... Рядом со мной сидела женщина пожилая, а напротив так же сидела женщина, тоже пожилая. Ну, и оказалось, что они пожилые, если мне было тридцать лет, то им, наверное, было по шестьдесят - пятьдесят с гаком. И вот эти женщины смотрят друг на друга, одновременно очень медленно поднимаются со своих стульев, делают шаги навстречу друг другу и вдруг бросаются в объятья друг друга, и крик... Там: "Маша, это ты?" - "Таня, это ты?" И слёзы ручьём, истерики... Они встретились много лет спустя, просидев за своих мужей тоже по десять - пятнадцать лет в лагерях, в А.Л.Ж.И.Р.е. В основном А.Л.Ж.И.Р. - это Акмолинский лагерь жён изменников родины в Акмолинске, страшный лагерь... И вот они тут встретились спустя много лет, долго всматривались друг в друга и одновременно, очевидно, какие-то флюиды внимания шли... Вот все, кто там сидел, я вам честно говорю - все сморкались и вытирали глаза. Все! И я в том числе.

  Вот такие сцены. И таких сцен, очевидно, в те времена было много, понимаете, ребята, люди воспряли, люди во что-то поверили. Ой... к сожалению, оттепель эта длилась недолго. Не прошло и года, а может быть, двух лет, как начали потихонечку это спускать на тормозах. И был даже такой случай: собрали у нас партсобрание на заводе, и приехал первый секретарь райкома. Собрание это было посвящено тому, что нам этот самый секретарь райкома первый начал говорить, что вот, вражеские силы используют вот всё это самое вокруг Сталина, так сказать, разоблачение культа личности, что вместо критики идёт злопыхательство и критиканство - и так далее, и так далее... и что да, критиковать надо, критиковать можно, критиковать надо, но нельзя, чтобы это было, значит, злопыхательством - и так далее. Ну, когда он кончил свою эту идиотскую речь, не знаю, кто как, но я холодок почувствовал сразу у себя на спине. Потом мы говорили с Витей Евдокимовым... а у него тоже отец сгинул, был расстрелян, как выяснилось потом, я думаю, что у него тоже холодок по спине был. Во всяком случае, он на меня посмотрел как-то и ничего не сказал - ну, понятно было, что он думает. А потом первый секретарь спросил, есть ли вопросы. Ну, надо же меня знать - у меня, конечно, возник вопрос. Я поднял руку и спросил: "Скажите, пожалуйста, а как вот различить - конструктивная эта критика, как Вы сказали, или злопыхательство?" Была пауза, после чего первый секретарь райкома сказал: "У каждого коммуниста должен быть нюх!" На что я, ничтоже сумняшеся... я всё время это стоял, слушал его ответ, сказал: "Ага, значит, будем обонянием различать?" Но уже прошли те времена, чтобы за такое дело посадили или вообще что-нибудь, всё обошлось. Но потом мне ребята говорили: "Ты с ума сошёл!" Ещё не прошёл страх... "Ты с ума сошёл! Ты чем же рисковал?!" Я говорю: "Да ну их всех!".

  Вот, такая история была. После этого потихонечку всё это стало сползать на тормозах, кончилось это дело снятием Хрущёва в 1961 году и попыткой реабилитировать Сталина, но, к счастью, она до конца не увенчалась успехом. Вот теперь на сегодня - всё.