И я решился на такой шаг... это - после того, как у нас с директором были натянутые отношения. Я пришёл к нему в день приёма по личным делам и положил ему на стол письмо папино и сказал: "Павел Дмитриевич, прочитайте, пожалуйста!". - "А что это?" Я говорю: "Ну, я Вас очень прошу, я много времени не займу, я первый раз пришёл к Вам по личному делу - это сугубо личное дело. Пожалуйста, прочитайте!" Он прочитал это письмо... Причём интересно, во время того, как он читал это письмо, открылась дверь и зашёл начальник ОКСа, один очень хороший человек, с каким-то производственным вопросом. Так Павел Дмитриевич наорал на него, сказал, что у него сегодня приёмный день, "что вы, не знаете?", прогнал его, вызвал секретаршу и сказал: "Зоя, никого ко мне не пускать!" Потом он прочёл это письмо второй раз и сказал: "Что же ты хочешь?" И я говорю: "Ну, если будет необходимость командировать по механическим вопросам, по оборудованию там в Москву - пожалуйста, пошлите меня туда, я попробую вот то, что отец просит сделать. И он мне говорит: "Не сегодня-завтра должен ехать в Москву главный механик, Лопатин Василий Васильевич. Передай ему, чтобы он тебе все вопросы передал, скажи ему, что я распорядился, что ты поедешь". Ну, я от него вышел, пришёл к Василию Васильевичу, ему это всё доложил. Ну, он говорит: "Ладно, разберёмся". А я был его подчинённый: он был главный механик, а я - начальник ремонтно-механического цеха. Прошло, наверное, два, три, четыре, может быть дня, он не едет и мне ничего не передаёт. И вот как-то я иду по территории завода, и навстречу идёт директор. Увидел меня и говорит: "А ты что, ещё здесь? Не уехал?". Я говорю: "Да нет" - "А почему? А ты что, не передал Лопатину?" Я говорю: "Да нет, я ему всё передал" - "И что он?". Я говорю: "Да не знаю, ничего не сказал, сказал - разберёмся". Павел Дмитриевич развернулся на 180 градусов и быстрым шагом пошёл в свой кабинет. Я вернулся в цех; значит, шёл на обед, вернулся в цех, думаю - что будет? Смотрю в окно- бежит бегом Люба, Люба - это курьер была. Бежит эта Люба, забегает - увидела меня: "Где Василий Васильевич?" Я говорю: "Да обедать, наверное, ушёл, не знаю" - "Передай ему, чтобы он сразу же пошёл к Павлу Дмитриевичу!". Я говорю: "Люба, я представляю, по какому это вопросу - Вы лучше сходите к нему домой и скажите, Вы же знаете - он живёт вот в этом доме, минута хода, почти на территории" - "А чего ты не хочешь?". Я говорю: "Вы простите, я чувствую, что этот вопрос меня немножко касается, поэтому и не пойду". И она побежала к нему... в общем, этот самый... не знаю, что уж там ему говорил Павел Дмитриевич, но Василий Васильевич быстренько прибежал сюда, в РМЦ, очень возбуждённый, увидал меня, волком на меня посмотрел, значит... "Ну-ка, зайди ко мне!" Я зашёл ко нему. "Собирайся, чтобы завтра же выехал в Москву! Вот тебе вопросы - по подшипникам, то-сё, до этого в главк пойдёшь, там - то...", - в общем, целый список вопросов. Хорошо. Я, значит, быстренько, в этот же день оформил командировочную и уехал в Москву. Уехал в Москву, пошёл в главк, занимаюсь там всеми этими делами, и вдруг буквально на другой день, на второй день моего пребывания в Москве, когда в главке ещё не закончил дела - мне надо было там организовать письма, значит, по подшипникам для нашего завода, чтобы выделили подшипники в другом, в подшипниковом министерстве, в главке, ну, эти письма там писали... чиновники, нужно было подписать и у министра - там целая история, где всё не так просто делается - я ждал этих писем. И я не шёл ещё пока в прокуратуру, потому что думаю: "А вдруг вот я сижу тут в коридоре, жду, а вдруг я уйду - и тут письмо?" И тут смотрю - идёт по коридору главка Павел Дмитриевич, директор! Оказывается, его вызвали там на какое-то совещание, и он тоже приехал. Увидал меня, подошёл ко мне и говорит: "А ты что здесь? Ты был уже?" Я говорю: "Да нет ещё, Павел Дмитриевич" - "Как так, почему не был?" Ну, в прокуратуре, я имею в виду. Я говорю: "Да вот, я здесь ещё, то..." - "Да ты иди туда, прямо сейчас же иди! Это дело успеется - иди в прокуратуру! Прямо вот сейчас, я тебе прямо говорю - иди в прокуратуру!" Я говорю: "Да вот я жду письма, Павел Дмитриевич, ну, я уж дождусь письма..." - "Я тебе что сказал - иди в прокуратуру!"
Ну, что... Я оделся, пошёл в прокуратуру, там огромная очередь, выстоял эту очередь, сдал заявление, которое я туда, значит, написал - и заодно пошёл в адресное бюро, чтобы разыскать адрес вот этого папиного заместителя, Юрень у него фамилия Иван... Иван... не помню отчества... Ну, мы были в хороших отношениях, мы даже одно время вместе на даче жили, на одной даче - две семьи. Подошёл к справочному бюро, назвал фамилию, имя, отчество, у меня всё это было... И она говорит: "Подойдите к нам через два часа". Я через два часа подошёл, она говорит: "Вы знаете, он живёт не в Москве, а в Московской области". И, значит, даёт мне адрес Московской области. Причём интересно: она, эта женщина, когда я в первый раз к ней обратился, и она сказала, что в Москве такой не живёт, я ей начал объяснять, в чём дело. И она, очевидно, так прониклась ко мне симпатией, доверием и желанием помочь, что она мне вот сказала: "Вы зайдите через два часа, я попробую узнать по области, может быть, он в Московской области. И действительно вот так оказалось, вот поди мне всегда везло на порядочных людей. В общем, короче говоря, разыскал я этого... адрес она мне дала, поехал я туда на электричке, приехал - а дома никого нету. Ну, поскольку я стучу в дверь, там двухэтажный домик, вот в его дверь стучу, никто не отвечает, из соседней квартиры вышла женщина. И она у меня спрашивает: "Вы кого ищете"? Я говорю: "Вот, Юрень здесь живёт, Иван?" Не помню отчества... Она говорит: "Да, здесь. А что Вы хотите?" Я говорю: "Мне нужно с ним встретиться" - "А он на работе" - "А когда он придёт, Вы не знаете?" - "Ну, вечером". У меня с собой ничего не было, я говорю: "А вы мне не дадите кусочек бумажки, карандаш, ручку?" - "Сейчас дам". Она мне сама подсказала: "Вы ему записку оставьте". Я на записочке написал, что я, такой-то, такой-то, наверное, Вы меня помните, сын Давида Владимировича Шварца. Вот он сидит в лагере там-то и там-то, и вот он попросил меня встретиться с Вами, ему известно о том, что Вы под пытками давали показания против него, и я хотел бы с Вами встретиться. Если Вы не против, то давайте вот в воскресенье такого-то там... в первое воскресенье, завтра или послезавтра это было - я буду около нового метро... Новый Арбат, около Нового Арбата <судя по всему, "Арбатская" синей линии - ММ>, буду там Вас ждать, в час дня или в два - неважно, во сколько. Меня легко узнать - у меня правая нога не сгибается, я буду ходить и хромать.
Пришёл я туда в это время, начал хромать там около этого и пристально смотрю на выход из метро. Смотрю - вышел какой-то человек... Ну, вдруг у меня что-то внутри ёкнуло, и я решил, что это он. Он вышел, осмотрелся, увидал меня - и сразу ушёл обратно. Я продолжаю ходить. Через несколько минут - он, видно, оттуда, из-за стекла меня разглядывал, узнавание... Мы в тридцать втором году жили на даче, а это - пятьдесят пятый год. В тридцать втором году мне было восемь лет, а сейчас, в пятьдесят пятом, мне уже тридцать лет. Потом он выходит и идёт ко мне, в мою сторону. Я пошёл к нему навстречу. Ну, вот, мы, значит, поздоровались, узнали друг друга, пошли там, сели на скамеечку, я ему всю эту историю рассказал, он мне говорит: "Ты представляешь - мне пистолет к виску приставляли, заставляли подписать вот все эти самые... Я обязательно пойду, я пойду в прокуратуру обязательно, всё расскажу, как из меня выбивали данные на папу твоего". И он действительно пошёл туда, и это ускорило... И ещё нашлись люди, которые пришли туда, которых почему-то обошли эти аресты - ну, было там два-три таких человека, которые пошли сами... Ну, я им всё это рассказывал, они сами пошли в прокуратуру, и дали там письменные показания, что отец никогда не был там шпионом, антисоветчиком и прочее-прочее. Поэтому довольно быстро - не прошло и года - как папу реабилитировали, в феврале пятьдесят шестого года. Вот такая история моих отношений с директором; вот благодаря тому, что он вот всё это сделал для меня, а потом он же, когда отца реабилитировали, мне говорит... когда отец должен был приехать: "Ты возьми мою машину и обязательно отца встреть!" И шофёру своему, у него "Победа" была - ну, казённая "Победа", директорская, сказал: "Когда тебе Владимир Давыдович скажет - поедешь с ним отца встречать!" Ну вот... А мама к тому времени - её из ссылки освободили в пятьдесят четвёртом году - переехала к нам в Оренбург и жила у нас. Но у неё был паспорт с ограничениями, ей нельзя было жить там, нельзя сям, но в Оренбурге можно было. И она поехала в Челябинск, где жил папин брат., вот отец Игоря и Юры, и там она встретила отца. Папа ехал через Челябинск, сперва заехал к Марку, к брату к своему Маркусу, Марк Владимирович - мы его звали Маркус - и я их на вокзале встречал вместе - папу и маму. И потом мне водитель директорский рассказывал, что когда он вечером Павла Дмитриевича вёз домой, тот расспрашивал, какой отец, как встреча произошла - вот он всё это рассказывал... То есть он очень... Когда я ему принёс... я не помню, я, наверное, уже рассказывал это, наверное, уже записано, но на всякий случай повторю: когда пришла бумага о реабилитации, я был на работе, вдруг звонит мама и по телефону плачет. Я решил, что что-то случилось с Вовкой - ему было в пятьдесят шестом году четыре года... ещё не было четырёх лет, это было в марте. "Нет", - она говорит, - "папу реабилитировали!". Я говорю: "Ну, давай, подходи с этой бумажкой к проходной!" А там от нашего дома... от подъезда нашего до проходной было сто шагов. Ну, я вышел с проходной, через минуту подошла мама, вся в слезах, с Вовкой за руку, а он не поймёт, в чём дело, тоже что-то хнычет, и мама плачет. Я говорю: "Радуйся!" - а у неё слёзы радости... И она мне даёт этот документ, в котором написано, что вот по делу первому, по делу второму полностью реабилитирован, о чём в место заключения дано указание о немедленном освобождении. Вот. Я, значит, с этой бумагой пошёл к Павлу Дмитриевичу показать ему - а он уехал домой на обед, его не было. И я тогда пошёл к Вите Колтынцеву, у которого я жил - это я вам рассказывал уже. И когда я ему показал эту бумагу, он прочитал - он плакал, мы с ним вместе стояли, обнявшись в пустом электроцехе - был обеденный перерыв - и оба плакали. Вот так вот... А когда пришёл Павел Дмитриевич, я ему дал письмо это прочитать... не письмо, а этот документ, подписанный генерал-майором юстиции Жабиным - такая фамилия - у меня эти документы все сохранены. Он говорит: "Поздравляю тебя!" У него тоже голос дрожал. Вот... Вот, этой историей я опередил события, я ведь ещё до войны не дошёл, даже до Тобольска почти не дошёл, но сейчас вспомнил и рассказал. Может быть, ещё раз расскажу, но всё это можно будет очистить. Ну, вот... наверное, на сегодня хватит, уже, по-моему, одна чёрточка осталась, сейчас проверим... Да, Андрей, осталась одна чёрточка, поэтому я сейчас выключу и вечером тебе позвоню...
Свободное копирование
