Одна жизнь - 43

  Теперь к вопросу продолжения нашего разговора 9 мая, когда мы отмечали День Победы, четыре дня тому назад. Я вот прослушал... конечно, плохо получилась запись, потому что слишком много было посторонних шумов, голосов, которые... трудно было разобрать даже мне самому, что я там говорил. Не знаю, Андрюша, сумеешь ли ты это как-то очистить, ну, а если не сумеешь, мы как-нибудь это дело повторим без, так сказать, как в большой компании, наверное, это получится более чисто и более чётко. Вот, что я хотел добавить к тому, что я тогда говорил - я тогда много чего наговорил... Ну, например, такая деталь - вот я уже перескакиваю с довоенных времён... ну, потому что вспомню. Вот была такая история, да, по-моему я её уже рассказал, но до этого ещё была такая история. Когда я работал в Оренбурге на заводе, то первые годы, ну, в пятидесятые годы, я начал работать с 1950 года, когда окончил институт, часто задерживали зарплату. Просто задерживали на несколько дней, не выплачивали зарплату, потому что в банках не было денег. А не было их, потому что нечем было торговать, неоткуда было брать деньги - магазины там были пустые, в Оренбурге, торговать было нечем, отсюда и поступления в банки не было. Поэтому были случаи, когда задерживали дни, всегда... ну, довольно часто. А ещё чаще было, когда выдавали часть зарплаты. То есть это не значит, что мне выдавали не полностью мою зарплату, а только часть, а это заключалось в следующем: завод получал зарплату, и директор распоряжался: каким цехам сегодня выдать зарплату. Через несколько дней получали следующую часть зарплаты, и директор распоряжался, кому, каким цехам полностью выдать заработанные ими деньги (7:17), и так - пока со всеми не рассчитывались. Поскольку я работал тогда начальником ремонтно-механического цеха, то есть вспомогательного цеха, то обычно попадал в последнюю очередь наш цех. А так как в магазинах ничего не было, и всё приходилось раз в неделю - в воскресенье, тогда выходной день был один только, в воскресенье - закупать на неделю продукты для того, чтобы неделю как-то прожить, потому что в обычный день на рынок не поедешь, ты на работе, а когда ты кончил работать, рынок уже закрыт, а в магазине можно было купить только хлеб, иногда выстояв большую очередь, как я уже говорил, крабов, печень трески - больше там ничего не было. Да, был ещё искусственный кофе - из ячменя, там желудёвый - настоящего кофе не было.

  И однажды, когда в очередной раз привезли часть зарплаты, и директор распорядился выдать там основным цехам, а мы - я и начальник кислородного цеха - такой Екатеринычев был, старый член партии, такой пожилой достаточно человек - мы с ним решили пойти к директору и сказать, что так несправедливо, что нужно чередовать. И пришли к директору, и ему это говорим. А это была суббота, рабочая суббота, тогда, я повторяю, в субботу работали. И в разговоре с директором, когда мы сказали, что надо чередовать, Павел Дмитриевич, что так несправедливо - а он сказал: "А какая вам разница, когда вам получать?" А я возьми и скажи ему: "Вообще, если это касается любого дня, кроме субботы, то уж тут действительно разницы никакой, особенно если это всегда в один и тот же день. Но если это касается субботы, тогда это архиважно". Он говорит: "А почему это?" А я: "Да потому что в магазинах ничего нету, и продукты для того, чтобы прокормиться, можно купить только на базаре, а на базар можно попасть только в воскресенье. Поэтому, если я сегодня, в субботу, зарплату не получу, то я до следующей субботы не смогу купить продукты". И вдруг он говорит: "Что-то у тебя настроения какие-то не такие, нехорошие!" Я не успел рта открыть, чтобы высказать ему дерзость какую-нибудь, как этот Екатеринычев говорит: "Как это, Павел Дмитриевич? Он совершенно прав - в магазинах-то действительно нет. А вы что, в магазины не ходите, вы что, не знаете?" Ну, я себе не мог позволить такую вещь директору сказать - а он сказал, вот. А это был ни много ни мало - пятьдесят первый год, ещё жив был Иосиф Виссарионович, и за такой разговор, что в магазинах ничего нет, можно было десять лет схлопотать запросто. При желании написать донос, что вот такой-то Шварц Владимир Давыдович, начальник цеха, высказывает недовольство советской властью, ни больше, ни меньше, он действует на своих подчинённых, это антисоветская агитация, статья 58-10, ну, и со всеми вытекающими последствиями. Правда, потом Павел Дмитриевич, очевидно, понял, что он неправ, вообще мы с ним были в очень таких интересных отношениях. Были времена, когда мы с ним просто не здоровались, в упор друг друга не видели, что называется. А кончилось это всё вот каким образом... расскажу сразу, сейчас вспомню - и расскажу, потом утрясём, куда это записать... Итак, пятьдесят шестой год... пятьдесят третий год - умер Сталин. Потихонечку-потихонечку начались пересмотры дел политических заключённых. И вот в пятьдесят... пятом году отец, который сидел в лагере в Спасске, там в Карагандинской области в Особлаге без права переписки, то есть ему разрешалось писать один раз в год нам... Мы ему могли писать хоть каждый день, а он нам мог ответить только один раз в год. Так что вот, мы ничего не знали - жив, не жив? Но уже из лагеря начали поодиночке выпускать людей, которых реабилитировали. И отец написал очень большое письмо и с одним из тех, кто выходил из лагеря, он его переслал мне. Ну, этот человек вышел, его освободили, он вышел и он бросил в почтовый ящик письмо, и оно пришло ко мне. В этом письме папа писал, что было бы очень хорошо, если бы я сумел поехать в Москву, пойти в военную прокуратуру, которой было поручено заниматься делами политзаключённых, пересматривая их и при необходимости реабилитировать людей, незаконно репрессированных. И он мне в этом письме изложил довольно подробно вещи, и в том числе - фамилию своего заместителя, которого арестовали ещё раньше, чем папу, и который против папы там давал какие-то показания в том, что он там троцкистов держал на работе. Ну, троцкист - это тогда было самое ругательное слово, хотя до сих пор никто толком не может объяснить, что такое троцкизм - это хорошо или плохо, хуже это ленинизма или лучше это ленинизма, я уж не говорю о сталинизме? Это всё... - Бог с ним.

  Что делать? Во-первых, поехать в Москву я не могу: во-первых, я работаю, а во-вторых, просто денег нету: из той зарплаты, что я получал, можно было один раз в год позволить себе съездить куда-то, а так - просто невозможно, потому что мы от зарплаты до зарплаты жили, копеечка в копеечку.