Нужна была вся непопулярность Брольи и сменившего его главы правительства Бюффе, чтобы изменить прежнее отношение демократических и республиканских кругов к Тьеру. Когда я прибыл в Париж, Тьер считался новым homme age rouge {Роковой старик (франц.).}, прозвище, какое современники давали кардиналу Ришелье; оно воспроизведено Виктором Гюго в заключительных словах известной драмы: "Марион де-Лорм" {Имеется в виду драма "Марион Делорм".}. Тьера звали также le vieillard nefaste, за кровавую расправу с Коммуной. Его заподозривали в желании вызвать реставрацию, если не старшей, то младшей линии Бурбонов. Те, кто сколько-нибудь примыкал к направлению, представленному газетой "Французская Республика", не прощал Тьеру и его отрицательного отношения к Гамбетте. Уверяли, что в разговорах он называл его не иначе, как "fou furierux" — беснующийся сумасшедший или буйнопомешанный. Только со временем выяснилось его желание сохранить и укрепить республику. Он не был ее сторонником, как наилучшей формы правления, но относился к ней терпимо, как к существующему уже правительству, справедливо утверждая, что всякая попытка ниспровергнуть его вызовет новые потоки крови. Он сказал также однажды с трибуны: "Во Франции имеется только один трон, и, по меньшей мере, три претендента, нельзя же разделить его между ними".
Тьер пал, благодаря заговору монархических партий, в котором далеко не последнюю роль сыграл герц[ог] Брольи. Мне пришлось посетить Национальное Собрание во время "Правительства нравственного порядка". Собрание заседало в театре Версальского дворца.
Публика живо следила за всем происходившим в это время в среде народного представительства, опасаясь, что большинство не сегодня-завтра произведет государственный переворот в пользу Шамбора или, по меньшей мере, в пользу графа Парижского. Получить билет на хоры было нелегко. Представившаяся моим глазам картина стояла в резком противоречии с тою, какую я видел на заседании германского рейхстага. Настроение было приподнятое; ораторы сильно жестикулировали, их постоянно прерывали резкими окриками; казалось, что характер места, в котором происходило заседание, налагал свою печать и на ход прений.
На расстоянии нескольких дней все мои приятели были встревожены известием, что какой-то агент бонапартистов грубо оскорбил Гамбетту в так называемом зале "Потерянных шагов" на станции С[ен]-Лазар, по возвращении его из Версаля. Мы поспешили отправиться на встречу "благородной жертвы", и мне в первый раз в моей жизни представилась возможность увидеть "трибуна". Он в это время еще не был тем толстяком, с начинавшими седеть волосами, каким он восстает теперь в моем воображении, благодаря впечатлению, произведенному им на меня годы спустя в С[ен]-Жермене за чайным столиком, в обществе Жюльет Адам — редакторши журнала "XIX-ое столетие". Трудно было сразу дать себе отчет, что он видит только одним глазом, а что второй — стеклянный. Это обстоятельство сыграло некоторую роль в так раздутой "Новым Временем" истории его однажды невежливого обращения с Тургеневым.
Тургенев, встретившись в салоне Жюльет Адам с Гамбеттою, явился перед ним ходатаем за Флобера — знаменитого писателя, только что лишившегося своего состояния и желавшего занять открывшуюся вакансию в библиотеке Мазарини. Тургенев подошел к Гамбетте со стороны его стеклянного глаза, и тот, не заметив, кто говорит с ним, сидя ответил, что место это уже обещано, не помню, кому, кажется Изамберу. Этот рассказ я слышал от самого Тургенева. Таким образом, не имеет никакого смысла та позиция, какая причтена {Так в тексте.} была Тургеневу "Новым Временем" за вмешательство не в свои дела, вмешательство, получившее, якобы, заслуженную кару в грубом обращении с ним главы французского правительства (Гамбетта стоял в это время во главе его)..
Статью "Нового Времени" надо отнести к числу тех грубостей, какими осыпали печатно и письменно Ив[ана] Сергеевича его многочисленные враги и завистники, не прощавшие ему ни его либерализма, ни постоянного пребывания за границей. Помню, когда, при одном из посещений мною Тургенева, он в моем присутствии распечатал письмо, письмо анонимное, в котором говорилось: "Не пора ли Вам перестать обивать пороги у Виктора Гюго?" Тургенев рассмеялся, когда в ответ я рассказал ему, что с ним поступают, как калмыки со своими идолами: то подносят сметану к губам, то бьют по щекам.
Свободное копирование
