Я закончу этот очерк первых лет, проведенных мною в Париже воспоминаниями об Иване Сергеевиче не потому, что наши отношения стали близки уже в то время, а потому, что к этим годам относится моя первая встреча с ним. Я был представлен ему сыном писателя Писемского[1]. Тургенев собирался писать свою "Новь" и попросил Писемского приводить к нему возможно больше молодых русских передового направления. Выбор Писемского пал в числе других и на меня. Я застал у Ив[ана] Сергеевича графа Алексея Толстого[2] и моего харьковского знакомого князя Димитрия Цертелева[3], известного впоследствии реакционера, а в то время обещавшего стать поэтом. Тургенев любил Толстого, который, сколько мне помнится, использовал свои близкие отношения ко Двору, чтобы замолвить слово об освобождении Тургенева от обязательства жить в деревне за статью, вызванную кончиной Гоголя. Когда я вошел в кабинет Ив[ан] Сергеевича, Толстой декламировал свое шуточное стихотворение о римских кардиналах. Мне засел в памяти часто повторяющийся в нем мотив: "Ах кастраты, ах кастраты, почему вы не женаты?!" Все произведение носило, несомненно печать пошлости, и меня коробило от того, что Тургенев громко смеялся, прося повторить еще и еще раз. Я напомнил об этом Ив[ану] Серг[еевичу] много лет спустя, не скрыв от него моего тогдашнего настроения. "Толстой любил свои стихи, — сказал мне Тургенев, — я знал, что доставляю ему удовольствие, хваля их. Поэтом он, конечно, не был, самое большее — стихослогателем".

Насколько мое первое впечатление, вынесенное из встречи с Тургеневым, было скорее отрицательным, насколько же и он подверг меня с самого начала беспощадной критике. "Выдумали привести мне Ковалевского, — сказал он с упреком Писемскому, — посмотрите, мол, на новый тип нашей молодежи. — Какой тут новый тип?! Это россиянин, старающийся казаться европейцем". Мне припоминается по этому случаю другой отзыв обо мне киевского профессора Котляревского — отца теперешнего литературного критика и академика. "Тело у него русское, — сказал обо мне Котляревский, — а душа французская". Кто из двух прав? Я лично думаю, что ни тот, ни другой.

Начавшееся так неудачно знакомство с Ив[аном] Серг[еевичем] Тургеневым было настолько далеким, что, годы спустя, уже профессором Московского университета я попросил П[авла] Дм[итриевича] Боборыкина[4] снова представить меня Тургеневу, с которым встретился на I всемирном конгрессе литераторов и журналистов, собранных в Париже, по случаю всемирной выставки в конце 70-х годов {Далее Ковалевский дает следующие указания о расположении текстов воспоминаний: "Далее воспроизвести мои воспоминания о Тургеневе во второй их редакции в журнале "Былое". Вслед за воспоминаниями о Тургеневе идет глава о Лондоне, а потом — "Московский университет в конце 70-х годов", а за ними глава о моем 18-летнем пребывании за границей, после вынужденной отставки, данной мне Деляновым. Глава начинается параграфом, озаглавленным — "Стокгольм"".}.