Мне не пришлось жалеть также о том, что, не довольствуясь одним юридическим факультетом, я записался также на лекции по общей истории учреждений, которые филологам преподавал в этом году Нич, со временем сделавшийся весьма известным своей "Германской историей". В 4-часовом курсе, благодаря удивительной способности отмечать только существенное и пренебрегать деталями, давать одну общую картину тем или другим государственным порядкам, Нич умудрялся изложить нам историю учреждений, начиная со времен древних греков и заканчивая Французской революцией. Он умел при этом сближать порядки разных эпох, вспоминая картину древнегерманской жизни по Тациту, [с] характеристикой родовых отношений, удержавшихся в позднее средневековье в Дитмаршене, отношений, которым посвящена была одна из его монографий.
В данной мне инструкции рекомендовалось слушать лекции профессоров по государственному и международному праву, т.к. магистерский экзамен должен был коснуться обоих предметов. Но меня мало тянуло в сторону детального изучения права международного. Прослушав у Каченовского обширный курс по 6 лекций в неделю, к которым присоединялись еще для экзамена 2 отпечатанных им выпуска, я не рассчитывал узнать много нового из элементарного курса в 4 лекции в неделю, в течение 1-го только семестра, какие читались в это время в Берлине. Заглянувши 2—3 раза в аудиторию по международному праву и убедившись в том, что дело более сводится к диктовке, чем к преподаванию, я решил отвести свободные часы посещению лекций по политической экономии, благо этот предмет преподавал Адольф Вагнер — молодой в то время ученый, успевший уже побывать в Дерпте и известный мне своим сочинением: "О русских бумажных деньгах". Но А. Вагнер был чем-то несравненно более значительным, чем автором хороших монографий по специальным вопросам. Он затевал уже в то время не более не менее, как пересмотр всей экономической доктрины классической школы. Сам ученик Pay, он одновременно переработал его известный курс финансового права в несравненно более полную систему. Много училось у него и иностранных экономистов, приехавших в Берлин со специальной целью работать под руководством. Внешний вид его не заключал в себе ничего притягательного. Не знавшие могли принять его за офицера прусской службы, благодаря военной выправке и спокойному самодовольству, которое не сходило с его лица. Когда я был ему представлен, он, прежде всего, постарался убедиться в том, владею ли я достаточно немецким языком, чтобы вполне использовать его лекции. Пришедши к утвердительному решению, он поспешил заметить, что раз в немецкой науке имеется притягательная сила, он не понимает причины, по которой хотят изгнать ее из Дерпта. Закончил он свой короткий монолог словами: "Русские всегда были нашими учениками и, по-видимому, останутся ими надолго". С этими милостивыми словами я отпущен был домой. Репутация Вагнера давно установилась. Его тома, число которых приумножилось с того времени (тогда в продаже имелся всего 1-й том "Трактата по политической экономии"), переведены на все языки. Давать им какую бы то ни было оценку, разумеется, не входит в мою задачу, но я хочу еще сказать два слова о Вагнере как лекторе. При большой ясности и простоте изложения он не отличался ораторским талантом. Острил он не умно, употребляя выражения вроде следующего: "Китайская запутанность французской политики".
Но что составляло его несомненное достоинство — это желание искать научную истину одинаково в сочинениях социалиста, как К. Маркс, или манчестерианца, как любой представитель английской школы. Он хорошо знаком был с сочинениями по истории экономических явлений и умело пользовался монографиями для своих обобщений. Со Шмоллером, с которым он разорвал впоследствии, у него были в то время весьма близкие товарищеские отношения. Когда этот известный, недавно назначенный в Страсбург историк-экономист прибыл в Берлин, для него, по почину Вагнера, устроен был ужин по подписке в одном из ресторанов, помещающихся "под липками". В числе подписавшихся был и я.
За трапезой сидели молодые люди, получившие с тех пор громкую известность. В статье, отпечатанной им 25 декабря 1914 г. в "Neue Freie Presse", Шмоллер признается, что ему стукнуло 76 лет. Ужин, о котором я упоминаю, состоялся в конце 1872 г. или в начале 1873 г., т.е. 42 года тому назад. За столом сидели все члены недавно состоявшегося в Эйзенахе съезда тех, которые впоследствии стали известны под именем катедр-социалистов. Был тут молодой, черноволосый и красивый Брентано, юбилей которого недавно справляли в Мюнхене, были тут и профессора Кнапп, и Гельд, и Нассе. Отсутствовал, кажется, всего один профессор Гнейст, лицо слишком чиновное, чтобы участвовать в затянувшейся далеко за полночи товарищеской пирушке. А между тем, Гнейст и был председателем того Эйзенахского съезда, который объединил молодых экономистов Германии под знаменем социальной реформы. Один из участников этого ужина, Кнапп, по случаю наступления семидесятилетия Брентано, напечатал в южнонемецком "Ежемесячнике" от декабря 1914 г. любопытные воспоминания о том, чем был юбиляр как раз в год моего пребывания в Берлине, в год 1872-ой. Позволю себе сделать несколько заимствований из этой любопытной статьи. "В его жизни, — пишет Кнапп о Брентано, — надо отметить необыкновенно быстрый подъем на ту высоту, на которой он удержался и по настоящий день. Он совершился в 1871—72 году. Этот подъем всецело стоит в связи с так называемым рабочим вопросом. Лассаля уже много лет не было в живых. Он убит был на дуэли в 1864 г. 1-й том "Капитала" Маркса появился в 1868 г. и использован Либкнехтом, с целью дать демократии ее настоящую доктрину. "Либералы" были по большей части манчестерианцами, старавшимися убедить рабочих в своих благожелательных, но малопоучительных лекциях, что им не следует разрывать с учением свободной конкуренции, что они ничего не выиграли бы выступлением как самостоятельная партия. С этой целью им указывали на призрак Луи Блана.
Свободное копирование
