С 1901 года начинается мое сближение с отцом; многое ему не ясно во мне; но принцип нестеснения свободы в нем жив вопреки крикам, с которыми в споре кидается он на меня; каждый обед превращается в спор; с пожимом плечей он читает Чехова, не принимает Горького, не понимает Фета; подчеркивает болезненность в Достоевском, негодует на дух отчаяния в Ибсене, хохочет над Метерлинком; и вместо Бальмонта, о котором не желает ничего знать, патетически читает риторику поэта П. Я. или декламирует «Три смерти» Майкова: я же в союзе с матерью прославляю Гамсуна; отец, подкрепленный заходом дяди, Г. В. Бугаева, требует от меня, вынув часы, чтобы я в пять минут доказал правоту своих истин; и, выслушивая меня, смотрит на часы; «старики», гораздые спорить, растирают меня в порошок; и читается нотация с подмахами разрезалки: «Голубчик, для понимания эстетики надо, знаешь ли, изучить литературу предмета!» И я изучаю: Гюйо, Кант, Гегель — лежат у меня на столе; закон Цейзинга и правила золотого деления волнуют меня; отец — озадачен; наш спор теряет остроту крика и переходит в дебаты на темы, к которым оба питаем слабость; разводя руками, признается матери:
— «У Бореньки есть… знаешь ли… живая мысль!»
Мать добавляет:
— «И вкус».
Отец — морщится: «вкус» и гонит меня от науки; его успокаивает компромисс: оправдание «вкуса» при помощи… Оствальда и Милля; будучи стилистом, он вызывается даже править мой слог в реферате «Формы искусства» (слог, а не мысли).
Из Парижа является ценимая им Гончарова, ученый доктор; она — на моей стороне.
— «Ваш сын понимает искусство». И он разводит руками:
— «Боренька свои мнения заимел».
Выходят «Tertia Vigilia» Валерия Брюсова; летом читаю отцу стихотворение «Ассаргадон».
— «Ничего-с, так себе!»
И поревывает в липовой аллее, отмахиваясь от мух:
Я царь земных царей: я царь Ассаргадон!
Владыки и цари: вам говорю я — горе!
Это можно читать псу, Барбосу, дирижируя костью: перед отдачею псу; отец поревывал звучными строчками, держа кость перед псом; и он утверждал: пес, ожидающий кость, хвостом машет ритмически, когда отец над ним дергает:
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг; и камни бросил в море.
Египту речь моя звучала как закон.
— «Ишь какой, Ассаргадон: тоже — мужик!» — поглядывает на меня; ассиро-вавилонский стиль импонирует; он любит романы Эберса:
— «Профессор, египтолог, а пишет романы!» Привезенный им роман Мережковского «Юлиан» в его вкусе: являются бородатые философы и говорят против «попов», растерзавших математика, Гипатию, чего отец им не может простить:
— «Сожгли Бруно, преследовали Галилея!» Мережковский удовлетворяет; семейство Соловьевых имеет нечто против него; отец взволнован влиянием на меня Соловьевых; он готов уступить Мережковского мне, лишь бы я повторял:
— «Владимир Соловьев — больной-с!»
Брюсова он не ругает; восклицание о «бледных ногах» считает чудачеством; сам при случае может дернуть строкой подобного рода, посвящаемой… Дарье; прочел прачке Ларионовне стихи, сознавая их ужас:
И вскричал тут Алексей,
Муж ее больной:
«Не ропщи и зла не сей,
И не плачь, не ной,
Ларионовна, старушка,
А белье стирай.
За свои труды, ватрушка,
Прямо пойдешь в рай!»
«Ватрушкой» ужасал мать; «бледные ноги» скорей забавляют:
— «Черт дери, — чудачище!»
Страшнее старушка Коваленская, защищающая поэзию пяти убийств в драме Шиллера:
— «Ложный пафос… Больная старушка!»
Брюсов для отца не больной: озорник, мужичище, пишущий в стиле Кузьмы Пруткова.
Узнав, что Брюсов чуть ли не оставлен при профессоре В. И. Герье, он решил:
— «Чудак!»
Решил; и — успокоился.
Он знал, что Бугаевы — «хорохоры»: брат Жоржик и брат Володя; он требовал, чтобы мои «чудачества» были бы обоснованны; и — по пунктам: пункт «а», пункт «бэ», пункт «вэ».
В сфере естествознания он принимал мои взгляды; они же — отстой его собственных.
Запомнилось последнее лето в деревне, проведенное с ним, когда уже задыхался он; но сквозь задох детски вперялся в закат; и шептал:
— «Хорошо-с! Рай, Боренька, — сад-с: и только-с! Мы, — раскидывал руки, — в саду-с!»
Такими вставками конкретизировал свои философские тезисы.
Помню ночь; мы — на приступочках террасы, задрав головы к звездам; над головою — звездный поток; он протягивал руки, вырявкивая:
— «Летят Персеиды: из-за Нептуна; в будущем году в эти же дни они будут лететь-с!»
Вдруг замолчал.
Через год я сидел на этих ступеньках; Персеиды летели; я вспомнил слова отца и мысли о том, как мы с ним будем отсюда разглядывать их; отца — не было; в Новодевичьем монастыре поставили новый крест.
Дружбу с ним переживал я, как радость.
В спорах обреталось сближение.
(9) В первоначальном варианте текста далее следовало:
Она, черт дери, — спец по искусству; отцу нравится мой союз с Гончаровой: работала у Рише, знакома с Бутру; полезно у ней учиться; правда, теперь теософка она; но не может же, черт дери, «теософия» отнять образованность
(15) Персеиды — метеорный поток с радиантом в созвездии Персея, ежегодно наблюдаемый визуально в августе. Слова Н. В. Бугаева о Персеидах непосредственно отразились в 3-й «симфонии» Белого «Возврат» (М., 1905, с. 115–116):
«Вскинули головы. Орлов говорил: „Это летят Персеиды. В бешеном полете своем не боятся пространств“».
«Они летят все вперед… далеко за Нептун, в темных объятиях пространственности»…
«Им чужд страх, и они все одолеют полетом… Сегодня улечу я, а завтра — вы, — и не нужно бояться: мы встретимся»…
Они долго следили за полетом Персеид. То тут, то там показывались золотые, низвергающиеся точки. И гасли.
(16) В первоначальном варианте текста далее следовало:
поставили новый крест; на нем висел венок фарфоровых незабудок.
Вспомнилось, как со вздохами, таимыми от меня, он расстался с мыслью видеть меня ученым, удивляясь вниманью, которое мне оказывал Мережковский; он уже понимал, что чего-то не понимает
Свободное копирование
