В той же мере я сблизился с матерью; там, где отец отступал от меня, ужасаясь сердцем (и только сердцем), понимала мать, вместе переживая Художественный театр и художников «Мира искусства»; я не без гордости организовывал вкусы матери, подбрасывая Врубеля, Сомова, Левитана, таща на выставки, на драмы Ибсена, Гауптмана; ей читал Метерлинка.
Изумительно, до чего отец и мать в подходах ко мне до конца жизни остались антиподами; отец не доверял литературным вкусам, но поощрял к музыкальным импровизациям, которым я отдавался: тайком от матери; он заставил сыграть ему какую-то дикую композицию; сидел, выпятив ухо:
— «Что ж, — недурно! Сочинение мелодий развивает изобретательность».
У него были странные вкусы; глубина темы не интересовала его; главное, чтоб мелодия вытесняла мелодию; он удивлялся: у музыкантов мало изобретательности; требовал от мелодии переложения и сочетания; раз пущена мелодия, скажем «абвг», — боже сохрани, если она повторится, пока не исчерпаны модуляции — бега, вгаб, гвба и т. д. Вот если бы музыканта вооружить теорией групп!
— «А вы сами попробуйте», — язвила мать.
— «Отчего же нет-с!»
И садился, кряхтя, за табурет, и прикладывал нос к пальцу, которым нацеливался на черную косточку (играл одним пальцем); и вдруг бородою кидался на палец; пальцем же галопировал по клавишам:
— «Бам-бам-бам… Вот-с! Да и вот-с: бам-бам».
И с видом победителя оглядывал нас; или он наревывал деритоном собственные арии на собственные стихи:
Афросинья молода, —
Не бранится никогда.
Увидав меня за роялем, он поощрил изобретательность.
Ему не нравились мои стихи, но нравились мои мелодии; тут-то и ополчалась против меня мать, которой нравились стихи, а не мелодии.
— «Нет, знаешь ли, — не расстраивай инструмента; за стеной у Янжулов удивляются: „Кто это у вас там бьет?..“»
— «По-моему, — недурно», — настаивал отец.
— «Много вы понимаете!»
Раз, застигнутый соседкой, я ей сыграл импровизацию.
— «Что за прелесть!» — воскликнула она. Она призналась матери:
— «Ваш сын прекрасно сочиняет». Никакого впечатления!
Впоследствии С. И. Танеев, рассматривая мою руку и растягивая ее так и эдак, сказал:
— «Рука музыканта».
Одна из музыкально настроенных барышень усаживала за рояль и требовала, чтобы я брал аккорды:
— «Вы не поэт: композитор, себя не изживший в музыке».
В те годы чувствовал пересечение в себе: стихов, прозы, философии, музыки; знал: одно без другого — изъян; а как совместить полноту — не знал; не выяснилось: кто я? Теоретик, критик-пропагандист, поэт, прозаик, композитор? Какие-то силы толкались в груди, вызывая уверенность, что мне все доступно и что от меня зависит себя образовать; предстоящая судьба виделась клавиатурой, на которой я выбиваю симфонию; думается: генерал-бас, песни жизни есть музыка; не случайно: форма моих первых опытов есть «Симфония».
(17) В первоначальном варианте текста далее следовало:
Мать верила моему музыкальному слуху и следовала за моим увлечением — Григом и Вагнером; но не переносила мысли, что я сочиняю мелодии.
Думается, что тут — дух противоречия; ее протест обрезал крылья; «композитор» догаснул в подполье: к 1902 году; раз, застигнутый соседкой
Свободное копирование
