1 июля
Вчера я говорила с Тонским. Мне он сухо сказал, что ни о каких планах дальнейшей работы со мной говорить пока не будет, так как я для них э к с п е р и м е н т — они п р о в е р я т меня в открытых концертах. Он не забыл мое пренебрежение к нему в Абрамцеве! Мне хотелось сказать ему: «Сделайте-ка этот эксперимент как следует — дайте режиссера, оформите «номер»... Но говорить с ним ни к чему. Какое несчастье, что во главе наших «искусств» стоят бездарные, сухие люди. Я помню его пошлое «пение» в Абрамцеве. А в газетах пишут: где же новые кадры?! А как им быть, когда вот такие «тон240 ские» допущают или не допущают. А я вся стала жалкая внутри: отсутствие денег и чулок, мука безденежья за Ванюшу. Цаплин, все более погружающийся в свой эгоцентризм, «пьет собственную мочу» (как выразилась Маруся Тихонова о поэте Мартынове). Во мне есть некое мужество. Я еще куражусь, о Господи, Господи...
Но внутренне — я мокрица, а не орлица.
О, Кармен, но еще не поздно!..
Сегодня утром я увидела, что Цаплина дома нет; ночью он не приходил. Побежала к нему в мастерскую. Он стоял — очки на кончике носа, в старой фетровой шляпе, в халате. Перед ним лежала ПРОСТЫНЯ бумаги, вся мелко исписанная его неправильным корявым почерком. Я разобрала только заглавие: «Коротко и сухо».
— Что это, кому? — спрашиваю.
— Ты их не знаешь и не твое дело — для кого, — мрачно ответил он и заорал: — Зачем пришла? Ты подрываешь меня!
Я быстро ушла. Бог с ним.
Я не думаю о смерти. Но когда думаю, то очень боюсь и все мое существо протестует, как против немецкой бомбы. Главное, что «столько дел — не успел. А тебя зарыли...».
Всё дожди и холодно. И рассвет сейчас пасмурный, скучный. И подчас так хочется на природу — до слез. Милая, бедная моя Аленушка... Она все просится «на дачу»... Гитаристы все еще на бюллетене.
Свободное копирование
